Глава 48. Коршун

Наши дни

Агата смотрит с недоверием, хмурится, наклоняет голову, прячет за густыми прядями бледные щеки.

— И? — спрашивает с напряжением.

— Что? — отмираю. Эти минуты напоминают мне дни в больнице, когда мы с ней общались легко и без ненависти между строк. Будто родные друг другу люди.

— Почему не звонишь?

Сжимаю телефон и падаю в глаза цвета застывшего янтаря. Мне хочется задать себе один единственный вопрос: «Нахрена? Нахрена я тогда выделывался?». Мог ведь тем утром не оказаться козлом! Мог ведь потом не продолжать…

И, оглядываясь, понимаю, что там, в прошлом, остался кто-то другой — не Руслан Коршунов, а тряпка и хам, избалованный урод, обиженный на жизнь. Я его не знаю. Точнее, не хочу знать. И прекрасно осознаю, что искоренить в себе старые привычки будет тяжело. Особенно привычку не доверять другим.

— Боишься с ней говорить? — вдруг спрашивает Агата, ступает ближе, цепляет тонкими пальцами мой локоть, отчего по коже спешат приятные колючки, кивает на мою трясущуюся руку, что сжимает мобильный. — Много лет прошло?

— Достаточно, чтобы забыть, что у нее есть сын, — произносят губы.

— Мать никогда забыть не сможет, — отвечает Агата с теплой улыбкой. — Даже если будет стараться.

— Она смогла, — опускаю руку и качаю головой. — Я был школьником и почти не помню, как мама выглядит, какой у нее голос. Только руки… — сглатываю, когда Агата подходит еще ближе, и легкий запах пряностей влетает в нос, отчего меня бросает в сильную дрожь.

Девушка ждет, что отвечу, а я теряю контроль из-за близости. Вспыхиваю, щеки обдает жаром, по спине катится приятная волна, и я желаю, чтобы Агата оказалась еще ближе, взять ее в охапку и не отпускать. Меня трясет от этого желания, но я терплю, чтобы не испугать, хочу показать, что способен сопротивляться искушению, что способен относиться к девушке с пониманием и уважать ее выбор.

— Они такие… теплые, — ком в горле перемещается ниже, глубже, стискивает сердце, и я хрипло сбиваюсь. — Родные руки. Как твои.

Агата почти незаметно вздрагивает. Замечаю, что волоски на ее руках приподнялись, а кожа покрылась пупырышками. Она накрывает своей ладонью мою кисть и шепчет:

— Набирай, а я буду рядом.

Голова, как болванчик, сама кивает, и я ввожу, путаясь пальцами на экране, номер, который оставила сестра матери.

— Слушаю, — отвечает молодой голос. Незнакомый.

Прежде чем говорить, откашливаюсь, но все равно получается жутко скрипуче:

— Это Руслан.

— Привет, — у Вари молодой голос. Она ведь старше меня на несколько лет, хотя и тетя. — Встретимся, пропавший племянник?

— Я хотел бы с мамой поговорить, — перехожу к главному. Меня на самом деле колотит от желания услышать мамин голос. Задать ей самый главный вопрос, пока есть смелость и силы.

Варвара какое-то время молчит, а потом мрачно роняет:

— Ты не знаешь?

Агата стоит рядом, едва ли слышит, что отвечает тетя, разве что обрывки слов. Пышные ресницы на миг вздрагивают, и я немного наклоняюсь к ней, втягиваю вкусный запах ее кожи, наслаждаюсь моментом.

— Что именно? — улыбаюсь девушке. Наверное в благодарность, что она рядом и поддерживает. В глубине янтаря глаз вдруг становится темно, как ночью. И я слышу то, что выбивает почву из-под ног:

— Юли уже год нет в живых.

Не помню, как сел на диван. Телефон выронил, Агата договорила за меня.

— Как нет? — шепчу ошарашенно, склонив голову. — Я же столько хотел у нее спросить…

Девушка присаживается рядом, обнимает мои плечи, прижимается горячей щекой к руке, трется, привлекая внимание.

— Мне очень жаль, Руслан.

Я мотаю головой, в которой не помещается эта новость, а потом рву волосы, чтобы прийти в себя. Не может быть. Этого не может быть.

— Моя мама давно умерла, — вдруг признается девушка. Ее голос срывается, а нижняя губа дрожит.

Я сжимаю ее руку и немного поворачиваюсь, чтобы посмотреть прямо в глаза. Там есть то, что помогает — поддержка. Та самая, которой никогда не получал от отца.

— Я не знаю, как к этому относиться, — стряхиваю с плеча жгучее ощущение трагедии и горя. Оно буквально тащит меня вниз, сутулит, но я преодолеваю давление и выравниваюсь. — Мама ведь бросила меня, я ее почти не помню. Печально, но… она мне никто.

— Тетя приедет, и ты все узнаешь, — шепчет Агата, прижимаясь ко мне грудью, сжимая пальцами мою руку. По ее щекам ползут слезы, горячие капельки падают на локоть, обжигают.

— Ты позвала ее сюда? Тебя не накажут? — тревожусь почему-то. — Отец не любит непослушание, если ты нарушаешь договор, пригласив мою родственницу, лучше отложить.

— Мне все равно. — Уводит взгляд в сторону, добавляет, скривив губы: — Пусть наказывает.

— Не думаю, что услышу что-то новое от Вари. Не стоило рисковать. Я бы сам к ней поехал, когда все закончится…

— Она недалеко живет, — Агата смотрит в пол, но все еще ласково прижимается ко мне, вызывая бурю разнообразных ощущений: от тревожных, до нежных и теплых. — Через пару часов будет у нас. Приготовим что-нибудь? — поднимает наполненный влагой взгляд. Она сдерживается, улыбается через силу, и я, не удержавшись, кладу ладонь на ее щеку и провожу большим пальцем по румянцу.

А потом вспоминаю.

— Ой, я же мясо поставил! — подхватываясь, тяну Агату за собой. — А ты? — говорю назад, быстро оценивая ее вид: румянец появился — уже лучше, но все равно что-то под сердцем царапает, давит темным беспокойством. — Как самочувствие? Может, тебе лучше полежать?

— Жить буду. Ты все равно сам не справишься, я помогу.

— Как плохо ты меня знаешь. Я могу мир перевернуть, если захочу, а твое состояние тревожит меня больше, чем еда.

Когда попадаем в кухню, Агата отцепляется от меня и, смущенно закусив губу, приоткрывает духовку, с наслаждением втягивает запах.

— Вкусно выглядит, — отходит, увидев, что я вооружился прихваткой и уже напялил фартук.

Девушка молча наблюдает, как вытаскиваю противень, стоит рядом, кусает щеку, не знает, куда деть свои руки, покрывается пятнами от… Смущения?

— Главное, чтобы я не пересолил, а то могу.

Агата быстро отворачивается, но замечаю, как резко вдыхает. Это «могу пересолить», почти как признаться в любви, она поняла намек.

Даю ей секунду осознать услышанное. Агата отступает, снова смотрит на меня, но взгляд не удерживает, опускает его на противень.

Сыр запекся сверху мяса, позолотился — выглядит очень аппетитно.

— Можно кусочек? — Агата кивает на блюдо, и я перекладываю лопаткой мясо на тарелку. У самого слюнки текут, но так охота посмотреть на ее реакцию.

Хочется сказать что-то нежное, чтобы расслабить девушку, убедить, что ей все можно, но ее осторожность и натянутость спины меня сдерживает.

Садимся друг напротив друга.

— К мясу бы гарнир. Макароны или пюре, но вы наверное такое не едите… — она утыкает взгляд в тарелку и отламывает вилкой ломтик, несет его в рот, а я задерживаю дыхание. Жду, пока пережует, откроет глаза и подведет итог: — Для первого раза отлично, только бы перца чуть меньше. Островато. — Она откашливается в кулачок, а я, боясь, что из-за этого снова пойдет кровь, быстро приношу ей стакан воды.

Готов с нее пылинки сдувать, только бы ей стало лучше. Сам от себя в шоке.

Агата с благодарностью напивается, ставит стакан на стол и умолкает, задумчиво глядя на свою ладонь.

— Пюре я тоже люблю, — признаюсь, — а макароны с творогом мне готовила мама…

— Ты ее совсем не помнишь?

— Только пальцы помнят. Она учила меня играть на фортепиано, но я не стал музыкантом, потому что отец решил, что это не мужское дело.

— Никто не смеет выбирать другому судьбу, — серьезно говорит девушка. — Нельзя навязывать свои желания, вкусы. Это неправильно.

Не знаю, что ответить. Она открыто ругает моего отца за эгоизм, и я ловлю себя на мысли, что почти не злюсь на нее из-за договора с ним. Я докопаюсь, почему мышка на это пошла.

— Как это случилось? — присаживаюсь рядом с Агатой, придвинув вплотную стул. Наши бедра соприкасаются, и я позволяю себе обнять хрупкие плечи девушки. Мне уже все равно, что подумает. Лишь бы не прогнала, тогда придется отступить. И я отступлю, чтобы потом снова приблизиться.

Агата только первую секунду напрягается, потом оседает с выдохом и кладет голову на мое плечо, берет в рот еще кусочек мяса. Сладко и тихо мычит, пережевывая. Я жду, не тороплю ее, поглаживаю крупные волны волос, ныряю пальцами в пряди, перебираю их.

— Что именно? — сделав глоток воды, переспрашивает девушка.

— Как твоя мама умерла?

— Ее отец убил, — отвечает без запинки, но рука, что держит вилку, сильно белеет. — Я виновата.