Глава 11

Я была убеждена, что Савелий меня изнасилует снова. Он со мной не играл и не пугал – все его действия говорили об адском желании сделать мне больно. Его прикосновения были сродни ожогам, но сопротивляться я не могла. Он намертво просто придавил меня коленом, навалился на меня, вжал в матрас, обездвижил. Я думала, Крутой что-то вырежет на мне. Ну… “сука” там или “крыса”, а может, “ненавижу” напишет на лбу лезвием. Ведь для этого взял нож, но Савелий разрезал им мою сорочку и повязку. Я едва дышала, когда он прикасался ко мне. Грубо, вообще не так, как раньше. Внутри все горело, но я понимала, что стоит мне только дернуться, Крутой применит нож. Я видела в нем эту угрозу, а еще я боялась, что он снова… снова это сделает со мной. У меня дрожали руки, страх сковывал все тело, делая меня безвольной марионеткой в лапах у льва. Когда Савелий зафиксировал мое плечо новыми бинтами, то приказал спать и просто вышел. Я к этому моменту уже была в таком состоянии, что даже плакать не могла. Даже если бы он резал меня тут, не смогла бы противиться. Не знаю, что это. Какое-то оцепенение, когда твое тело не понимает, что происходит, а разум мечется в агонии, точно загнанный зверь. И еще я не могу говорить. Как заклинило. Хотела кричать, но получалось лишь сдавленное хрипение. Когда я остаюсь в этой большой комнате одна, сил больше ни на что не остается. Все, что могу, – упасть на подушку и отключиться до самого утра в слабой надежде, что это самое утро для меня наступит. Когда я просыпаюсь, на улице уже светло. Осторожно поднимаюсь на кровати и прислушиваюсь к звукам. В доме тихо, зато во дворе басят мужские голоса. Выглядываю в окно. Савелий стоит на крыльце и разговаривает с несколькими мужчинами. Некоторых из них я узнаю. Это охранники, помощники, а попросту – шестерки, которые были тогда в бильярдной и видели мое наказание. Понимание приходит быстро. Крутой организовывает для меня клетку. Он поставил охрану во дворе, так что о свободе я теперь могу только мечтать. Я стараюсь разобрать, о чем они там говорят, но с улицы почти ничего не слышно. Вижу только, что Савелий зол, и это еще мягко сказано. Что еще произошло, я не знаю. Он жадно затягивается сигаретой, а после резко поднимает глаза прямо на мое окно, и мы встречаемся взглядами. Мое тело тут же деревенеет, я отхожу назад, попутно замечая, что Крутой выбросил сигарету и направился в дом. Он поставил своих цепных псов, и получается, я теперь под стражей? Точно пленница, его предательница, крыса. Да просто нелюбимая. *** Хлопает дверь, Крутой вошел в дом, а я пошевелиться не могу. Надо бы найти что-то, чтобы защититься, хотя и понимаю, как глупо это звучит. Савелий силен, я уже знаю насколько, и что хуже – у меня нет выхода. Собственно, как и своей одежды. На мне все та же футболка Крутого, которая достает мне до средины бедра. Все. Даже трусов своих нет, как ни ужасно это осознавать. Казалось, еще недавно у меня были золотые подарки, свои заработанные деньги, любовь и уважение влиятельного мужчины, подаренная им квартира и место в его семье, а сегодня у меня нет ничего, кроме бинтов на теле, и то не своих. Очень резко милость сменилась на ненависть. Родные сестры они, подруги, и я не знаю, как вести себя, чтобы не стало хуже, хотя куда уже хуже – я и сама не понимаю. – Спускайся вниз. На кухню. Он входит без стука, хотя это же и так его дом. Раньше Савелий всегда целовал меня при встрече, обнимал и даже не стыдился никого, а теперь ничего нет. Короткие приказы, как к заключенной обращается. Холодный, точно айсберг. Мой айсберг, об который я расшиблась до крови. *** Я не сомкнул глаз сегодня, впрочем, как и все эти дни, которые слиплись в одно сплошное дно. Наше дно, в котором надежды рухнули, финансы сгорели, а бизнес теперь хромает на обе ноги, но хуже другое – предательство той, которой верил. Это как добровольно ввести себе инъекцию яда и, сука, не вводить противоядие. Это больно, я даже описать не могу каково, насколько, когда вот так, как она! Втерлась в доверие и все на хрен просто разнесла. Моника психовала по телефону, но у меня нет времени на ее истерики. Пусть сидят за бугром, им с малым там безопаснее, да и мне спокойнее. Допустить еще и то, чтобы семья Фари пострадала, я просто не имею права, так что они уже свалили, и хотя бы это хорошо. Наемника вывели, в больнице все зачистили, замазали дыры. Я не позволю грохнуть Воробья, пока все не узнаю, сам не разберусь, и, конечно, это уже имеет последствия. Теперь все волком смотрят на меня, но пусть, сука, хоть один рот откроет. Удавлю. Я всех заткну, все знают, кто хозяин здесь, и будет так, как я сказал. Я на горячую голову и так едва не пришиб эту ведьму, она не говорит до сих пор. Совсем, ни слова, блядь, не сказала. Утром привел охрану в дом. Не от нее, а ее саму защищать надо, потому что за сучкой реальная охота открыта, и мне уже кажется, Воробья больше людей хочет пришибить, чем меня самого. Хорошо, что у меня родных никакого нет. Сестра была, мелкой умерла, наркотики. У меня тогда не было денег обеспечить ей нормальную клинику, и, когда я узнал о ее зависимости, было уже поздно. Мать ушла следом за ней. Еще Фари был брат по духу, но его теперь тоже нет. Эта тварь забрала, все на хуй поломала. Вхожу в дом, видел, в окне мелькала, высматривала пути отступления, вот только хрен она пролезет. Охрана вооружена до зубов, я дал приказ стрелять на поражение, так что пусть только дернется. Допрыгались мы, Дашенька, дальше некуда. Сука, мне даже смотреть на нее невыносимо, и сам же, я сам виноват! Так легко подпустил, а она в душу наплевала, все просто порвала. Гафар звонил с утра. Выслеживают они Беркута малого, скоро будет у меня, а значит, там и Витюша вылезет быстро из норки.