Глава 12

Делаю кофе, достаю еду из холодильника. Парни накупили жратвы на несколько дней, Вера передала из клуба готовое. Пока все не разрулится, здесь придется кочевать, потому что еще одни похороны уже просто никому не сдались, а на меня все еще идет охота. Витюша, сука… гребаный Беркут, я уверен, это все он. Мы тогда за земли грызлись. Он хотел лучшее за просто так, за то, что на зоне пятилетку отдыхал, пока мы с Фари работали. Я не дал, уперся рогом, вот он и пошел ва-банк, только забыл Витенька, что мы уже не пацаны двадцатилетние и у меня за плечами больше не простой ринг. Я власть, я шел к этому пятнадцать лет как минимум, и свое так просто я отдавать не намерен. Я сгною всех его братьев, если придется! Если будет доказано, что они тоже хотели меня убрать. Стас, Артем. Они пойдут в замес за Фари, если я узнаю, что тоже принимали участие в покушениях, и пощады никому не будет. Нас никто не щадил. Воробей. Она выходит через несколько минут в моей футболке на голое тело, которая большая на нее, достает до середины бедра. Тихая такая, непривычно и аж тошно. Осторожно ступает босиком по кафелю, смотрит на меня во все свои дьявольские глазища, прижимает к себе перебинтованную руку. Ее светлые волосы растрепались. На домовенка похожа, и это могло бы быть милым, вот только под этим образом овечки сидит хитрая подлая змея, и я больше не куплюсь на эту халтуру. Допрыгались, хватит. Одни похороны да поминки теперь. У нас такого пиздеца в Прайде не было никогда. Даже когда мы земли изначально делили, когда Бакиров был мэром, а после Гафара устраивали в замену, когда с Фари накладывали лапу на казино и подминали под себя мента Круглова. Было сложно, опасно, мы часто рисковали, но такого, как сейчас, не было никогда. – Сядь сюда. Киваю на стул. Слушается, садится молча, не смотрит мне в глаза. Куда-то мимо глядит, поджимая губы. Покорная, аж тошно. Играет просто великолепно. Не придерешься, не прикопаешься, блядь. Достаю ручку и блокнот, протягиваю ей. – Пиши. Поднимает голову. Смотрит на меня. Взгляд запуганный, зрачки по пять копеек. Хорошая актриса, Оскар надо дать. Ни звука в ответ, а у меня аж челюсти сводит от ярости. Едва сдерживаюсь, с огромным просто трудом. Немного сильнее сдавить эту шею, и все. Мне же станет легче, правда?! – Что ты смотришь, девочка? Пиши, я сказал! Имя и фамилию твоего босса, телефоны, адреса. Все пиши. Воробей судорожно хватает ручку, крепко сжимает в руке. Распахивает сухие губы, медленно втягивает воздух и пишет. Наконец-то, мать ее, мы до этого созрели. Наклоняется, медленно чертит на бумаге фразу. Протягивает листок мне. “Прости меня, я не могу сказать”. У меня эти буквы перед глазами пляшут, усмехаюсь нервно, хотя мне не смешно. – Что это за хуйня? Что “Прости, я не могу сказать”?! Ударяю кулаком по столу, а Воробей аж подпрыгивает. Бледная становится, тяжело дышит. – Ты, блядь, издеваешься?! Кто тебя подослал, от кого ты бабки получала? Напиши хотя бы фамилию! Воробей отодвигает от себя блокнот и показушно отбрасывает ручку. Упрямая тварь, какая же сука. Не будет, в отказ пошла, и это тогда, когда за ней уже вся элита города охотится, желая прибить за Фари. Настолько уверенная или попросту без царя в голове. Я молчу. Не знаю даже, что сказать, она просто меня до ручки доводит! Внутри все горит, опираюсь костяшками кулаков о стол. Это баба. Что мне с ней делать… что-о?! Один нормальный удар прямой ей в голову – она уже не встанет. Это так легко, и хуй потом я вообще добуду хоть какую информацию. Кровь кипит, ее пальцы подрагивают. Вижу, как девочка медленно поднимается, отходит от меня, назад пятится, хотя мы оба понимаем, что ей не уйти. Бессмысленно. – Я не разрешал уходить, мышка. – Что ты трясешься, а? Не старайся, на меня это не действует. Кого ты покрываешь, ну же!Поднимаюсь и подхожу к девчонке. Зажимаю у стены. Ставлю руки по обе стороны от нее, наклоняюсь, видя, как она трястись начинает. Нервничает, мечется птицей. Актриса, мать ее, ненавижу. Ведьма лишь головой мотает, и я понимаю, что ни хрена не выйдет. Она не скажет. Добровольно, по крайней мере. – Так, Воробей, давай еще раз. Если дело в деньгах, если этот заказчик тебе пообещал что-то – я дам больше! Похуй сколько – я все равно заплачу больше! Кэш тоже можешь не возвращать, казино себе уже забирайте, просто скажи: кто поставил гранаты в машины? КТО-О?! – рычу, ударяю кулаком рядом с ее головой, но слышу ли я ответ? Хуй там. Я загнал мышку в угол, а она голову рукой прикрывает и опускается на колени. Ни черта не сказала. Ни слова, а у меня такое ощущение, словно мне грудную клетку раздробило к чертям. Смотрю в глаза ее проклятые. Темные снова сейчас, судорожно хватает приоткрытым ртом воздух, а ведь это тоже яд. Ее вишневые губы, ее запах. Вся она, вся для меня! Мне так казалось до этого ада. – Ну что ты смотришь на меня как на дьявола? Я виноват, скажи, это я плохой?! Если тебе чего-то не хватало, сука, если было мало, если это Я чего не дал – ты могла просто попросить! Мы какие угодно, Даша, но не жадные, но ты же, тварь, пришла нас убить! Так чего же ты ждешь теперь, какого отношения? Мне хочется орать и биться в стену головой со всей дури. Воробей молчит. Снова, блядь, ни звука, и это просто вымораживает. Я словно с тенью говорю, и слова мои отлетают рикошетом, бьют прямо в грудь, больно. – Молчишь дальше? Хорошо, мышка, будь по-твоему, молчи, вспоминай. Не вспомнишь до вечера – я по-другому с тобой беседовать буду. Она опускает голову, вжимается в стену, будто та может ее защитить от меня. Не может. Ничто уже ей не поможет и никто. Прохожу мимо. Зажимаю сигарету в зубах и выхожу на улицу. Сажусь в машину и сразу еду в клуб, чтобы не придушить ее голыми руками раньше времени. Я не могу просто. Предательство – это худшее, что она могла сделать. Лучше бы меня убила, чем так предала.