Глава 14

– Кому ты звонила? Простой вопрос, но ответов нет. Таких, каких Он хочет услышать. «Никому», – отвечаю одними только губами, без звука, но Савелий улавливает смысл. Считывает меня как сканер. – Никому? И трубку тоже “никто” не брал? Киваю, хоть и понимаю, как же жалко это все звучит. – Фамилию вспомнила? Я хочу знать имя заказчика, Воробей. Последний шанс, говори! – рычит, а я вздрагиваю. Я знала, что так будет. Знала. Этот момент точки невозврата. Он уже давно наступил, и я готова. Кажется, да, вроде бы. Пора. Я просто не вижу иного выхода, если честно. Птичку загнали в угол и придавили ботинком. Птичке больно, и она одна против взрослых мужиков, которые ее ненавидят. И Он ненавидит больше всех. Адски, ненормально жестоко. Протягиваю записку. Осторожно, чтобы не коснуться Его руки. “Убей меня, Савелий. Пожалуйста, не тяни”. Я написала это еще днем. Приготовила на случай, если не смогу выдерживать это больше. Как оказалось, я слишком слабая. Мне больно видеть теперь такое отношение к себе, у меня все внутри горит синим пламенем. Крутой читает записку, а после мнет ее и бросает на пол, точно шваль. Смотрит на меня как удав, как и в нашу первую встречу. Тогда я была более уверенной, пряталась за скорлупой, что-то из себя изображала, а теперь нет никакого больше панциря, никакой защиты, ее с мясом сорвали с меня. Савелий Романович отодрал все мои доспехи, и я теперь как есть перед ним: настоящая, нелюбимая, подбитая птица. Но и он теперь тоже настоящий без этого лоска и желания понравиться, хотя Крутой никогда особо-то и не старался. Это я летела к нему, как мотылек на пламя, до тех пор, пока до мяса не обожглась. Властный, взрослый, суровый. Раньше эти девятнадцать лет разницы казались мне несущественными, я не видела в этом проблемы, а теперь понимаю, что между нами просто пропасть. Я Крутого почти не знаю, я боюсь его такого и понятия не имею, как мне себя вести. Плакать, умолять, просить прощения? Я это пыталась сделать в том бильярдном клубе, мне ничего не помогло. Это только его еще больше разозлило. Пытаться нападать в ответ, обвинять, применить силу? Смешно просто. В таком состоянии, как я сейчас, Савелию достаточно легко толкнуть меня, и я сама уже не встану. Что мне делать, вот что?! Мы одни в этом доме, а охрана снаружи скорее добьет меня, чем поможет. Я в клетке со зверем, и выхода нет. Мы из разных социальных слоев, и наши пути никогда не должны были пересечься. Я играла перед Савелием смелую дерзкую самочку, а на самом деле пряталась за мнимой амазонкой, которой никогда и не было. Под этой хрупкой маской была напуганная Даша, недавно окончившая школу, которая хотела просто спасти сестру. – Ты сдохнуть хочешь, птичка? Хорошо. Будь по-твоему, – басит Савелий, достает пистолет, передергивает затвор и наводит мне оружие прямо в голову. Я чувствую, как холодное металлическое дуло упирается в висок. Закрываю глаза. Все просто. Сделай это, ведь так, как сейчас, просто невыносимо. Стреляй, Савелий Романович. Нам обоим станет легче. *** Этот момент точно открытый перелом без наркоза. Мы стоим друг напротив друга, и между нами только заряженный пистолет. Я не двигаюсь, не бегу, в этом нет никакого смысла. Чувствую, как слезы потекли по щекам, сердце забилось птицей до боли, задрожали руки. Что я видела в этой жизни? Никуда не поступила, нигде не была. Зато любила. Недолго любила бандита вдвое старше себя, который меня возненавидел, – это считается? Не знаю, я ничего уже не знаю, я запуталась. – Что ты ревешь? Жить хочется, сука? Жестко, точно как к узнице обращается, и меня пробирает ужас до костей. Между нами вибрации, чистый электрический ток, заряды. Чувствую себя птичкой, которую прижали лапой. Я маленькая, он большой. И этот Лев скоро снова раздерет меня на части. Не могу говорить и двигаться, коротко киваю, хотя бы в этом могу признаться. Вижу, как у Крутого блеснули глаза, но не отводит от меня пистолет. Он выстрелит. Я знаю, сейчас. Размазывает дулом мою слезу, а я даже не шевелюсь. Я знаю, что пистолет заряжен. Крутой никогда не носил пустые стволы.– Страшно умирать, правда, Воробей? Киваю снова. Он прав, я боюсь. Я оказалась слишком трусливой, и я ненавижу себя за это. – Рыдать поздно, птичка, похороны уже прошли. – Савелий наклоняется ко мне. Я чувствую жар его дыхания, запах сигарет и вибрации ненависти, которые острыми стрелами направлены в меня. – Значит, так, Воробей. В отличие от тебя, я не поступаю подло и всегда даю право выбора. У тебя он тоже будет. Да-да, будет, – басит, а я не понимаю. Пока еще не понимаю, на какое дно Крутой опускает нас все больше. В какой порок, боль и нестерпимую реализацию обиды. – Я даю тебе уникальное право выбора, девочка: я могу исполнить твое желание, и ты сдохнешь сейчас либо поживешь еще немного. Как моя личная сука. Без права на отказ, без права голоса. Видишь, какой я честный? Выбирай, Воробей, что тебе милее. Сказал, словно ножом меня полоснул, ударил лучше бы наотмашь. Судорожно всхлипываю, смотря на Савелия сквозь слезы, высоко задрав голову. Это выбор без выбора, один хуже другого. Самый легкий, конечно, – это смерть. Один выстрел, и все, Крутой точно не промажет. Я порываюсь выбрать это, но в последний момент вспоминаю Алису. Я не могу быть такой эгоисткой, меня бы никогда не простила мать. Сестра ведь ждет меня. Я не уверена, что Мамай отцепился от нас, я не могу ее предать. Я всех уже предала, а сестру не могу, Алиса единственная, кто еще меня держит. Вытираю слезы и поднимаю глаза. Я едва достаю Савелию до груди, и мне это нравилось, но сейчас пугает. Что он со мной будет творить, я не знаю. Неизвестность страшит, он способен на все, когда ненавидит. Особенно когда ненавидит меня так, как сейчас. На сто из десяти просто. Но выбора на самом деле нет, так нужно. Птичка сильная, она выдержит все, чтобы выиграть время. Она выдержит даже разъяренного льва, готового в любой момент оторвать ее сломанные им же крылья. Превозмогая страх, осторожно протягиваю ладонь и касаюсь его груди поверх рубашки. Там, где у Савелия Романовича теперь камень вместо сердца. «Я выбираю тебя. Твоя», – говорю одними губами, и он кивает. Мы прекрасно обходимся без слов. Крутой опускает пистолет, а я еще не знаю, на что реально согласилась и что значит быть личной сукой такого влиятельного человека. – Зря ты сделала такой выбор, Воробей, но убивать тебя медленно мне понравится даже больше. По телу побежали мурашки. Вижу, как Савелий снимает пальто, бросает его на стул, снимает обувь. – Наверх. В спальню. Короткий приказ. Мы теперь так общаемся. Односторонне, но противиться я не решаюсь. Не покажу больше слез и страха, не буду слабой, не дождется, нет. На деревянных ногах поднимаюсь на второй этаж. Вхожу в спальню, на которую он указывает. Я здесь ночевала. Это моя камера пыток… так? Здесь есть ванная, я вижу, как Крутой идет мыть руки, а после возвращается и становится напротив меня. Высокий, сильный, статный. И пощады мне не будет. Он жаждет мести. Мы будем гореть в этом аду вдвоем. – Снимай одежду, Дарья. Назвал по имени, строго, точно хлыстом влупил. Савелий меня так никогда не называл, а теперь по-всякому. Так грубо и всегда на лезвии ножа теперь с ним. Сглатываю, стараясь сохранить спокойствие. Все сильнее кружится голова, но я не обращаю на это внимания. Кому это надо теперь? Неважно. На меня находит какая-то апатия, мне уже просто все равно, больнее Крутой сделать не сможет, больнее уже некуда, так? Наивная, я пока еще не знаю граней его ненависти, которых у короля Прайда просто НЕТ. Стягиваю с себя футболку, больше на мне нет одежды. Бросаю ее на пол и поднимаю глаза. Пусть смотрит. Они все смотрели тогда на меня. Как волки. – На колени. Нет. Не надо. Пожалуйста. Ему плевать. Абсолютно, Крутой хочет моей боли, грезит об этом, как о заветной мечте. – Я сказал: на колени встала. Придерживая перебинтованную руку, опускаюсь на пол перед ним. Птичка должна быть сильной, не то лев ее просто убьет.