Глава 2. Первая схватка

Он застыл в дверях, словно не расслышал, потом медленно прищурился.

— Что вы сказали?

Голос низкий, с хрипотцой, аристократически выверенный акцент. Голос человека, привыкшего, что его слушают и подчиняются. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось в комок, старый рефлекс после пяти лет жизни с Максимом, привычка пригибаться под напором мужской уверенности. Но потом вспомнила, что Максима больше нет, что эта жизнь закончилась падением с балкона, и я ничего ему не должна. Никому не должна.

Я выдавила улыбку, фальшивую, как пластиковые цветы.

— Я сказала, что рада видеть любимого мужа. После трёх недель комы это, согласитесь, вполне естественная реакция.

Он продолжал смотреть на меня с тем же прищуром, будто пытался разглядеть что-то, чего раньше не замечал. Потом его лицо снова стало непроницаемой маской, холодной и отстранённой.

— Как вы себя чувствуете?

Формальный вопрос. Вежливость ради приличия, не больше. Я откинулась на подушки, ощущая, как усталость накатывает волнами, тяжёлая и вязкая.

— Так, будто меня КамАЗ переехал, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Он нахмурился.

— Прошу прощения?

Чёрт. Конечно, он не знает, что такое КамАЗ. Девятнадцатый век, идиотка. Никаких грузовиков, никаких автомобилей вообще.

— Ничего, — я махнула рукой. — Просто... чувствую себя так, будто на меня что-то тяжёлое упало.

Он по прежнему стоял у двери, не приближался, держал дистанцию, будто боялся, что я заразная. Или, что более вероятно, просто не хотел находиться рядом дольше, чем требовали приличия. Я изучала его лицо, пытаясь сопоставить его с обрывками чужих воспоминаний, но они были слишком размытыми, слишком эмоционально окрашенными болью и одиночеством оригинальной Фейт.

— Расскажите, что со мной случилось, — попросила я, и голос прозвучал устало. — Я помню только, что ночью ехала куда-то в экипаже. Дальше... ничего.

Его выразительные губы на мгновение сжались в тонкую линию, что-то промелькнуло в глазах, но он быстро взял себя в руки.

— Ваш экипаж перевернулся на размытой дождём дороге, — произнёс он ровно, бесстрастно, словно зачитывал протокол. — Примерно в двадцати милях от поместья. Вас нашли не сразу, потому что кучер сбежал с места происшествия.

Он сделал паузу, и я увидела, как его челюсти сжались.

— Ваш любовник, по всей видимости, не удосужился поинтересоваться вашей судьбой, когда вы не прибыли в назначенное место.

Я моргнула.

— Любовник?

Слово прозвучало глупо, неуместно в моих устах. Я не понимала, о чём он говорит. Какой любовник? В чужих воспоминаниях, которые накатывали обрывками, не было ничего про любовника, только пустота и холод брака, только одиночество в чужом доме.

Мужчина усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что я почувствовала, как внутри вспыхивает злость. Он пересёк комнату несколькими длинными шагами, выхватил что-то из внутреннего кармана сюртука и швырнул на покрывало рядом со мной. Конверт, помятый, с оборванной печатью.

— Освежите память собственными откровениями, — бросил он и отступил, скрестив руки на груди.

Я подняла конверт. Бумага была хорошей, плотной. Достала письмо, развернула, уставилась на аккуратные строчки, выведенные округлым женским почерком.

"Натаниэль,

Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет в Блэкторн Холле. Прошу, не ищи меня, не пытайся вернуть. Это решение далось мне нелегко, но я больше не могу. Не могу существовать в этом холодном браке, чувствовать себя чужой в доме, который должен был стать моим. Не могу терпеть твоё еле сдерживаемое презрение, видеть, как ты отворачиваешься каждый раз, когда я пытаюсь заговорить с тобой.

Я встретила человека, с которым впервые за три года почувствовала себя живой. Он видит во мне не приданое и не средство для решения проблем, а просто женщину, достойную внимания и тепла. Я уезжаю с ним. Возможно, это грех, возможно, я навсегда запятнаю репутацию нашей семьи, но я предпочту быть грешницей, чем продолжать умирать по кусочкам в твоём ледяном безразличии.

Прости меня, если сможешь. Хотя, полагаю, ты скорее обрадуешься избавлению от нежеланной обузы.

Фейт"

Я медленно сложила листок, убрала обратно в конверт, положила его рядом с собой. Тишина в комнате была тяжёлой, давящей. Я подняла взгляд на Натаниэля. Он стоял, сцепив руки за спиной, смотрел в окно, но я видела напряжение в том, как сжаты его пальцы.

— Ну это лишь подтверждает то, что вы были не слишком хорошим мужем, — сказала я спокойно.

Он резко обернулся, и я увидела, как его лицо потемнело, как грозовая туча перед бурей.

— Неужели это всё, что вы хотите сказать в своё оправдание? — Голос его стал тише, но от этого не менее опасным.

— У меня и мыслей не было оправдываться, — парировала я. — Разве в письме есть хоть доля лжи? Холодный брак, презрение, отсутствие элементарного человеческого тепла. В таких условиях кто угодно сбежал бы.

Его ноздри раздулись. Пальцы разжались, сжались снова в кулаки.

— Не забывайте, на каких условиях существует этот брак, — произнёс он тихо, глядя мне прямо в глаза.

И тут на меня снова нахлынула волна чужих воспоминаний, чётче, яснее предыдущих. Я увидела строгий кабинет, почувствовала запах дорогих сигар и кожаных переплётов, услышала голос Томаса Мейсона, грубоватый, но полный гордости: "Я дам тебе такое приданое, доченька, какого ещё не видела Англия. Ты выйдешь замуж за графа, станешь леди, и никто не посмеет смотреть на тебя свысока". Стопка документов на столе нотариуса. Брачный контракт. Огромное приданое: деньги, акции, доля в бизнесе отца. И пункт, вписанный по настояниям Томаса, который хотел защитить дочь: в случае расторжения брака все приобретения остаются у жены. Муж теряет всё.

Спасение древнего рода от банкротства. Спасение ценой моего... нет, её счастья.

Я посмотрела на Натаниэля, и губы сами собой растянулись в холодную улыбку.

— Похоже, это вы кое-что забыли, милорд, — протянула я медленно, смакуя каждое слово. — Насколько я помню, именно вы привязаны к этому браку, как собака к столбу. Моё приданое спасло вашу семью от разорения, а брачный контракт довольно недвусмысленно объясняет, что будет, если брак будет расторгнут. Так что нет, это не я должна помнить своё место.

Комнату накрыла звенящая тишина. Я видела, как его лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию. Он сделал несколько стремительных шагов, оказался рядом с кроватью, нависая надо мной, огромный и пугающий. В его глазах ледяное презрение сменилось темной, глухой яростью.

— Вы никогда не упустите случая напомнить об этом, верно? — Его голос упал до зловещего шёпота, в котором звенела сталь. — Даже сейчас. Даже в таком состоянии.

Я чувствовала жар, исходящий от его тела, терпкий запах дорогого одеколона, смешанного с яростью. Его дыхание было учащённым, грудь вздымалась под безупречным сюртуком. Между нами было всего несколько сантиметров, и я вдруг осознала, насколько он физически превосходит меня — высокий, сильный, в то время как я лежала беспомощная, не имея возможности ничего противопоставить ему.

Но я не отшатнулась. Не опустила взгляд. Просто смотрела на него снизу вверх, подняв подбородок, и внутри клокотала злость, холодная и яростная одновременно. Сколько раз Максим орал на меня вот так же? Сколько раз я сжималась, мельчала, просила прощения за то, в чём не была виновата? Больше нет. Больше никогда.

Дверь тихонько скрипнула. В комнату вошла горничная, осторожно неся в руках поднос, на котором дымилась тарелка с куриным бульоном, стоял стакан с чаем и лежал небольшой кусочек хлеба.

— Милорд, простите, что прерываю, — произнесла она, делая книксен и стараясь не расплескать содержимое тарелки. — Я отправила посыльного к доктору Кёртису, как вы велели, и поручила ему передать телеграмму в дом мистера Мейсона, чтобы сообщить, что миледи очнулась.​

Натаниэль выпрямился так резко, будто его ударило током. Отступил от кровати на несколько шагов, расправил сюртук, провёл рукой по волосам, но глаза его продолжали метать молнии в мою сторону. Я видела, что его плечи напряжены, челюсти сжаты, а сам он изо всех сил пытается вернуть прежний ледяной контроль.

— Благодарю вас, Нора, — произнёс он наконец, и голос снова стал бесстрастным. — Оставайтесь с миледи. Помогите ей поесть.

Он повернулся к выходу, не глядя на меня больше.

— Я вернусь, когда прибудет доктор Кёртис, — бросил он через плечо и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Горничная застыла на месте с подносом в руках, бросая на меня встревоженный взгляд, словно пытаясь понять, что только что произошло между нами. Потом осторожно подошла к кровати и поставила поднос на придвинутый столик.

Я мысленно усмехнулась, глядя на закрытую дверь. Вот как. Значит, не такой уж он и холодный, этот чванливый аристократ. Под ледяной маской скрывается вполне живой человек, способный злиться, терять самообладание и выходить из себя.

Занятно.

Очень занятно.