Эпилог

Бальный зал лондонского особняка утопал в сиянии сотен свечей. В воздухе витал аромат дорогих духов, шуршал шелк роскошных платьев, а легкая, игривая музыка струнного квартета смешивалась с гулом беззаботных светских бесед. Чопорные аристократы, привлеченные древним титулом семьи жениха, негласным покровительством моего мужа и, чего уж греха таить, баснословными тратами отца Фейт на торжество, охотно заполнили зал. Наблюдая за тем, с каким обожанием Кайл смотрит на свою юную жену, я не могла сдержать теплой улыбки.

Я сидела в удобном кресле у стены, положив обе руки на серебряный набалдашник изящной трости. Она стала моей постоянной спутницей. Чудес не бывает, и травма позвоночника не прошла бесследно, не позволив мне вернуть прежнюю легкую поступь. Но для меня эта трость была не символом слабости, а знаком моей главной победы — я снова могла ходить.

Мой взгляд скользнул по залу и остановился на Эдмунде. Он стоял у колонны и немного неловко, одной лишь левой рукой, подавал бокал с лимонадом Норе. Правая рука деверя так и не восстановила полную подвижность после ранения, навсегда оставшись полусогнутой. Когда с Норы сняли все обвинения, признав ее не соучастницей, а заложницей собственного обезумевшего брата, Эдмунд, не раздумывая, сделал ей предложение. И плевать он хотел на ядовитые шепотки света о младшем брате графа, взявшем в жены девушку, которой пришлось работать горничной. В конце концов, Элеонора была дочерью пусть и разорившегося, но дворянина, и Эдмунд сделал всё, чтобы вернуть ей законное и достойное место в обществе. Глядя на то, как нежно она поправляет лацкан его сюртука, я знала, что они абсолютно счастливы.

За прошедшие полтора года между мной и Натаниэлем больше не осталось ни единой тайны. Мой муж, человек действия и железобетонной логики, доказывал свою любовь не только словами. Тот самый тайный капитал, который он копил в Сити для обеспечения своего развода, теперь был полностью переписан на мое имя. Натаниэль оформил всё так, чтобы в случае любой непредвиденной трагедии эти деньги принадлежали исключительно мне, и никто, даже Эдмунд, как следующий наследник титула, не смог бы на них претендовать. Это была та самая, абсолютно понятная мне, «взрослая» забота о моем будущем.

Даже тайна злополучного колье Жозефины, наконец, разрешилась, навсегда закрыв эту рану. Как оказалось, оно не было символом пылкой страсти. В те темные времена, когда Натаниэль задыхался в ледяном аду своего брака, Жозефина стала для него спасательным кругом. Она была гордой женщиной и ни за что не приняла бы от него деньги. Колье стало его искренней благодарностью за поддержку — капиталом, который она могла бы продать, когда возникнет нужда. И она это сделала. Поняв, что сердце Натаниэля теперь безраздельно принадлежит мне, Жозефина продала камни и с вырученными деньгами отбыла в Америку, начав жизнь с чистого листа.

— Ты выглядишь так, словно разгадала все тайны мироздания, — раздался над моим ухом бархатистый баритон.

Я подняла голову. Натаниэль возвышался надо мной, ослепительно красивый в своем строгом вечернем фраке. В его зеленых глазах плясали теплые искры. Он протянул мне руку в белой перчатке.

— Составите мне пару, леди Блэкторн? — негромко спросил он.

— Милорд, — я лукаво прищурилась, вкладывая свою ладонь в его руку, — если я оттопчу вам ноги, вините в этом исключительно собственное упрямство.

— Ради того, чтобы держать тебя в своих объятиях, я готов пожертвовать обеими ногами, — невозмутимо парировал муж.

Я поднялась, опираясь на его крепкую руку, передала свою трость подоспевшему лакею и шагнула к Натаниэлю.

Как только мы оказались среди танцующих, он уверенно обхватил меня. Одна рука надежно легла мне на талию, принимая на себя часть моего веса и давая необходимую опору, а вторая переплела свои пальцы с моими. Музыка подхватила нас, увлекая в плавный, неспешный ритм вальса. Я прикрыла глаза, вдыхая знакомый запах его одеколона, и полностью доверилась его ведению. Мы двигались в идеальной гармонии.

Натаниэль чуть склонил голову, касаясь губами моего виска. Большой палец на моей талии начал почти незаметно, ласково поглаживать шелк платья.

— Ты невероятно прекрасна сегодня, — прошептал он так тихо, что эти слова предназначались лишь мне одной.

Я улыбнулась, не открывая глаз, и чуть теснее прижалась к его плечу.

— Тогда советую тебе наслаждаться моей талией, пока это еще возможно, — так же тихо ответила я.

Пальцы Натаниэля на моей спине дрогнули.

— Что ты имеешь в виду? — слегка нахмурившись, спросил он.

Я подняла голову и посмотрела прямо в его потемневшие глаза.

— Я имею в виду, милорд, что к концу лета мой центр тяжести значительно сместится, — я не смогла сдержать счастливой, широкой улыбки. — И нам определенно стоит начать подыскивать мебель для детской.

Натаниэль замер.

Человек, который славился своей безупречной выдержкой и идеальным чувством ритма, просто остановился посреди бального зала. Танцующие пары начали удивленно огибать нас, бросая в нашу сторону недоуменные взгляды, но мой муж этого даже не замечал. Он смотрел на меня так, словно увидел впервые в жизни.

— Фейт... — выдохнул он, и в этом единственном слове смешались шок, звенящее неверие и абсолютно безграничное счастье. — Это правда?

— Да, — шепнула я.

И тут граф Блэкторн окончательно забыл о том, что он чопорный английский аристократ. Наплевав на все мыслимые и немыслимые правила викторианского приличия, он порывисто обхватил мое лицо обеими руками и поцеловал. Прямо на глазах у сотни гостей лондонского высшего света. Это был жадный, собственнический и невероятно нежный поцелуй, от которого у меня земля ушла из-под ног.

Когда он наконец отстранился, я, тяжело дыша, с притворным возмущением ткнула его ладонью в грудь.

— Натаниэль! Это же возмутительно неприлично! На нас смотрит весь зал!

— Пусть смотрят, — хрипло рассмеялся мой муж, прижимая меня к себе так крепко, словно я была его величайшим сокровищем. — Пусть весь мир знает, что я самый счастливый человек на этой земле. Я люблю тебя.

Я уткнулась лицом в его плечо, пряча счастливую улыбку. Пусть чопорные лондонские матроны падают в обморок от возмущения и готовят свежие порции слухов к завтрашнему чаю. Главное, что человек, который сейчас нарушал все правила своего времени, больше никогда меня не отпустит. И это было единственным, что имело значение.

***

Жужжание кондиционера раздражало, но к нему можно было привыкнуть. Как и к нелепой, облегающей одежде, отсутствию корсетов и отвратительному вкусу местного чая в пакетиках. Зато этот странный новый мир, называемый двадцать первым веком, предлагал одно неоспоримое преимущество: здесь было невероятно легко управлять людьми.

Я сидела в высокотехнологичном инвалидном кресле у панорамного окна, равнодушно наблюдая за потоком железных повозок внизу. Мое новое тело не слушалось ниже пояса. Падение с балкона навсегда лишило эту оболочку способности ходить. Впрочем, меня это совершенно не заботило. Зачем утруждать себя ходьбой, если у тебя есть абсолютно покорный, выдрессированный раб?

За спиной раздались тихие шаги.

— В-вера... твой кофе, — голос Максима дрогнул, когда он ставил чашку на стеклянный столик рядом со мной.

Я медленно повернула голову. Мой так сказать «муж» выглядел жалко. Ссутуленные плечи, затравленный взгляд, темные круги под глазами и преждевременная седина. От самодовольного, жестокого мужчины, который в приступе ярости столкнул свою жену с балкона ради любовницы, не осталось и следа.

Я взяла чашку, сделала крошечный глоток и с холодным, аристократическим презрением вылила горячий напиток прямо на светлый ковер.

— Слишком сладко, — ледяным тоном процедила я. — Я просила половину ложки сахара, идиот. Ты даже с такой примитивной задачей справиться не можешь?

Максим судорожно сглотнул, глядя на расползающееся коричневое пятно. Его руки сжались в кулаки, на шее вздулась вена.

— Хватит... — прохрипел он, и в его голосе прорвались нотки отчаяния. — Я больше так не могу. Давай разведемся. Я перепишу на тебя квартиру, машину, буду платить любые алименты. Я просто хочу уйти! Пожалуйста!

Я изогнула бровь и снисходительно улыбнулась.

— Развод? О, мой дорогой супруг, мы поклялись быть вместе и в горе, и в радости. И мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас.

— Ты чудовище... — прошептал он, пятясь назад. — Ты не Вера. Она была другой.

— Разумеется, другой. Она была слабой, раз позволила тебе так с собой обращаться, — я плавно развернула кресло, чтобы оказаться к нему лицом. — А теперь послушай меня внимательно, мой дорогой. Ты сейчас же пойдешь на кухню и переделаешь кофе. А потом вытрешь пол. Потому что если ты этого не сделаешь, или если посмеешь еще раз заикнуться о разводе, флешка с записью камеры наблюдения с соседнего дома окажется на столе у следователя. И мой адвокат позаботится о том, чтобы ты сгнил в тюрьме за покушение на убийство.

Максим побледнел до серости. Вся его минутная смелость испарилась, оставив лишь липкий, животный страх. Он прекрасно знал, что я не блефую. Я держала его на коротком поводке, и каждое его движение зависело только от моей воли.

— Я... я сейчас уберу, — пробормотал он, опуская глаза в пол, и покорно побрел за тряпкой.

Я проводила его униженную фигуру взглядом и удовлетворенно откинулась на спинку кресла. Этот мир был лишен изящества, но власть... Власть во все времена имела один и тот же сладкий вкус.

Конец