Глава 49. Я — не твоя жена

Натаниэль

Всю дорогу от Ист-Энда этот вопрос жег мне язык. Я требовал ясности и был уверен, что готов к любому ответу. Но сейчас, когда слова повисли в тишине спальни, я внезапно осознал, что не хочу его слышать.

Впервые в жизни я отчаянно захотел, чтобы мне солгали. Пусть она сейчас расплачется. Пусть сошлется на пережитый ужас, вид крови Эдмунда, последствия своей травмы. Я был готов ухватиться за любую, даже самую нелепую выдумку, поверить в любой бред — лишь бы просто обнять ее и навсегда вычеркнуть сегодняшний день из памяти.

Но она не собиралась прятаться.

Фейт сделала глубокий вдох, выпрямилась и расправила плечи. В ней не осталось ни паники, ни растерянности, за которые я мог бы зацепиться. Она подняла голову, но не посмотрела на меня. Ее потемневший взгляд скользнул мимо, устремившись куда-то за мое плечо, будто бы сквозь стену, в совершенно недосягаемое для меня место.

От этого отрешенного взгляда внутри всё заледенело. За одно короткое мгновение она возвела между нами такую непроницаемую стену, что мне стало нечем дышать. Я пожалел, что вообще открыл рот.

Несколько секунд она сидела молча, а когда разомкнула губы, первые же прозвучавшие слова пустили мороз по моей коже.

— Я — не твоя жена.

Мои пальцы до хруста впились в подлокотники кресла. Разум требовал немедленно вскочить, преодолеть разделяющие нас пару футов, схватить ее за плечи и запретить произносить эти страшные слова. Заставить замолчать, пока она не разрушила то хрупкое, едва зародившееся между нами чувство, за которое я готов был цепляться насмерть.

Но я заставил себя остаться на месте. Сцепить зубы и не шевелиться, давая ей возможность закончить.

Она говорила ровным голосом, рассказывая о вещах, которые разрывали мой рассудок на части. О другой стране и совершенно другом времени, отстоящем от нашего на полтора столетия.

— Меня звали Вера, — произнесла она короткое, незнакомое имя, и я неосознанно повторил его про себя, пробуя на вкус. — И я была врачом-реабилитологом. Помогала людям заново учиться ходить и жить после тяжелых аварий и болезней.

Женщина — врач. В моем мире это звучало как абсурд, нелепица. Но мысль даже не успела оформиться в полноценный протест, как в памяти всплыли ее перепачканные кровью руки, безошибочно вдавливающие артерию Эдмунда в ключицу. Я вспомнил ее ледяной, непререкаемый тон, которым она раздавала приказы опытным лондонским хирургам.

Она рассказывала о своем мире, где женщины были равны мужчинам, где они учились, работали и жили без оглядки на наши строгие запреты и чопорные правила. И пока звучал ее голос, кусочки, которые я безуспешно пытался собрать все эти месяцы, вдруг начали складываться воедино.

Перед глазами один за другим вспыхивали фрагменты наших дней. Ее постоянные, возмутительные нарушения этикета, странные, незнакомые слова и медицинские термины, которыми она сыпала с поразительной легкостью. Совершенно не аристократический аппетит, с которым она набрасывалась на еду. И сводящая с ума непосредственность, порой граничащая с чистым варварством, которая заставляла меня то краснеть до корней волос, то сдерживать невольную улыбку, а чаще всего — искренне, против собственной воли ею восхищаться.

Я вдруг вспомнил тот день, когда она только очнулась после аварии. Когда я вошел в комнату, ожидая привычной порции яда, а она оглядела меня так, будто видела впервые и назвала «красивым мудаком». Я до сих пор не знал точного значения этого слова, но смысл угадывался безошибочно. И сейчас, посреди этого безумного откровения, в груди вдруг кольнуло острое, истерическое желание рассмеяться над тем моментом, что мне пришлось до боли стиснуть зубы, чтобы сохранить лицо.

Я подался вперед, чувствуя, как колотится сердце.

— Как ты оказалась здесь?

— Я не знаю, — ее голос дрогнул, и маска отрешенности дала первую трещину. — В своем мире я однажды вернулась домой... и застала мужа с другой женщиной.

Мое сердце болезненно сжалось. Я вспомнил то злополучное утро у озера, незадолго до покушения Кристофа. В памяти явственно встали ее глаза, полные горьких, отчаянных слез, когда она говорила о моей связи с Жозефиной. Тогда я принимал это за уязвленную гордость, оскорбленное женское самолюбие. Но теперь понимал: это была не просто ревность, а болезненная, кровоточащая агония женщины, уже знавшей предательство. Той, кто в полной мере испытала его разрушительную силу, и которую я, сам того не ведая, заставил заново проходить через этот ад.

— Мы ссорились на балконе, я кричала на него, а потом... в пылу гнева он толкнул меня. Я полетела вниз. Я помню удар, боль, а затем — темноту. Когда открыла глаза, обнаружила себя в этом теле. Могу лишь предположить, что настоящая Фейт не пережила той аварии и умерла, а я каким-то образом заняла ее место.

Она замолчала, и в комнате снова повисла гнетущая тишина. Фейт опустила взгляд на свои сцепленные руки.

— Прости меня, — тихо произнесла она. — Прости за то, что лгала всё это время. Я корила себя за эту ложь каждый день, особенно когда мы стали... ближе. Но я не могла сказать правду. Ты бы решил, что я просто сошла с ума.

И я не мог с ней не согласиться. Расскажи она мне эту немыслимую историю в первые дни после пробуждения, до того, как я узнал и полюбил ее новую суть, я бы даже не стал вслушиваться. С холодным облегчением бы уцепился за этот бред как за идеальный повод избавиться от ненавистной жены, заперев ее в лечебнице для душевнобольных.

Но теперь... всё было иначе.

Внезапно я понял, что мне абсолютно неважно, какое у нее настоящее имя, из какого невероятного будущего она пришла и по каким непостижимым законам мироздания ее душа оказалась в этом теле. Имело значение лишь одно: эта женщина вытащила меня из кромешной тьмы. Она подарила мне надежду на счастье, показала, что такое настоящая, искренняя страсть, и вдохнула в меня безудержное, отчаянное желание жить просто ради того, чтобы каждый день видеть ее улыбку.

Я медленно поднялся с кресла. Сделал те несколько шагов, что разделяли нас, и опустился перед ней на колени.

Фейт растерянно вздрогнула, когда я нашел ее спрятанные на коленях руки и бережно обхватил их своими ладонями. Ее пальцы были ледяными.

— Спасибо тебе, — произнес я, глядя снизу вверх в ее расширившиеся от изумления глаза.

Она судорожно сглотнула, явно ожидая услышать от меня всё что угодно, но только не эти слова.

— За что? — выдохнула она едва слышно.

— За то, что доверилась мне, — я поднес ее озябшие руки к своим губам и согрел их долгим поцелуем. — И за то, что ты — это ты.

Я поймал ее взгляд, и наконец позволил себе сбросить последнюю, самую тяжелую броню, признаваясь в собственной слабости.

— Ты даже не представляешь, чего стоили мне эти месяцы, — хрипло произнес я, чувствуя, как вместе с этими словами из груди уходит многолетняя тяжесть. — Я был уверен, что схожу с ума. Я презирал себя за то, что с каждым днем всё сильнее влюбляюсь в женщину, которая годами методично разрушала мою жизнь и втаптывала в грязь мою гордость. Я отчаянно уверял себя, что все эти невероятные перемены в тебе — лишь следствие тяжелой травмы и потери памяти. И каждый божий день боялся того момента, когда воспоминания вернутся. Думал, что прежняя Фейт проснется, и я навсегда потеряю ту, без которой больше не мыслю своей жизни.

Она судорожно, со всхлипом втянула воздух. И тут ее собственная броня, которую она так отчаянно держала весь этот разговор, окончательно распалась. Фейт порывисто подалась ко мне, и ее руки взметнулись вверх, отчаянно обвиваясь вокруг моих плеч. Она уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовал, как горячие, неудержимые слезы пропитывают ткань моей рубашки.

— Ты... ты правда мне веришь? — прорыдала она, судорожно цепляясь за меня. — И не оттолкнешь меня теперь, когда узнал правду?

Я решительно обхватил ее, притягивая к себе с такой силой, чтобы у нее не осталось ни малейшего сомнения.

— Никогда, — хрипло выдохнул я прямо в ее растрепанные волосы.

Фейт прерывисто вздохнула, прижимаясь ко мне еще теснее.

— Когда Кристоф похитил меня... когда я поняла, к чему всё идет, — ее голос дрожал, срываясь от слез, — я боялась лишь одного. Я до смерти боялась, что у меня больше не будет возможности сказать тебе, какой ты замечательный. Что я так и не успела произнести самое главное... Я люблю тебя, Натаниэль.

От этих искренних, выстраданных слов мое сердце болезненно сжалось. Меня захлестнула волна нежности, от которой перехватило дыхание. Не в силах больше произнести ни звука, я закрыл глаза и прижал ее к себе, впитывая каждую секунду этого немыслимого, отвоеванного у самой смерти счастья.