Глава 48. На волоске

Грохот выстрела показался мне оглушающим. Я судорожно вцепилась побелевшими пальцами в лацканы сюртука Натаниэля, рефлекторно зажмурившись в ожидании жгучей боли или того чудовищного мгновения, когда пуля с глухим стуком вопьется в спину мужа, и его тело тяжело обмякнет в моих руках. Мое лицо было плотно прижато к его груди, я слышала, как бешено, с перебоями колотится его сердце.

Но боли так и не последовало. Натаниэль не пошатнулся и не издал ни звука, его руки всё так же крепко и надежно удерживали меня на весу.

Мы оба всё еще дышали.

Я почувствовала, как мышцы мужа напряглись. Он удивленно выдохнул и обернулся, всё еще заслоняя меня собой. Я открыла глаза и выглянула из-за его плеча.

Между нами и бьющимся в руках констеблей Кристофом стоял Эдмунд. Его левая рука была судорожно прижата к груди. На бледном лице застыло странное, почти отрешенное выражение, словно он сам не до конца осознал, что именно произошло. Я в ужасе поняла: за долю секунды до выстрела Эдмунд бросился наперерез, принимая пулю, предназначавшуюся брату.

Мгновение он еще стоял в вертикальном положении, а затем пошатнулся и начал медленно сползать по нагромождению изломанных ящиков на грязный пол.

Натаниэль издал глухой, надломленный стон. Он бережно опустил меня на пол, стремительным рывком преодолел разделявшее их расстояние и упал на колени рядом с братом.

— Идиот, зачем? — голос Натаниэля сорвался на отчаянный хрип. — Зачем ты это сделал?!

Кристоф с диким криком попытался вырваться, но подоспевшие полицейские окончательно впечатали его лицом в доски, выбив оружие и заломив руки за спину. Нора, не обращая внимания на собственное распоротое плечо, с истошным воплем бросилась к Эдмунду.

— Нет, нет, нет! — рыдала она, падая рядом с ним и пытаясь зажать его рану дрожащими пальцами.

Сидя на полу в паре ярдов от них, я наконец смогла сфокусировать взгляд и четко разглядеть, куда попала пуля. Правая сторона светлого жилета Эдмунда на глазах темнела, стремительно пропитываясь густой, алой кровью.

Лицо Натаниэля побледнело до серости. Его руки дрогнули, когда он потянулся к разорванной ткани на груди брата.

— Держись, Эдмунд! — в панике выдохнул он, оборачиваясь к сыщику. — Пенроуз, дайте мне нож! Пуля осталась внутри, ее нужно немедленно достать, пока она не отравила кровь!

Услышав это, я поняла, что он сейчас совершит непоправимую ошибку.

Сердце оборвалось. Я мгновенно оценила локацию ранения: подключичная область. Если Натаниэль сейчас попытается извлечь пулю, он неизбежно нарушит ту хрупкую преграду, которую кусок свинца создавал в тканях, сдавливая разорванную артерию. Эдмунд истечет кровью за несколько минут. Не говоря уже о том, что ковыряние в глубокой ране грязными руками и нестерильным ножом гарантированно занесет в кровь смертельную инфекцию.

В этот момент все мои страхи, маски и многомесячная ложь перестали иметь значение. Остался только один пульсирующий инстинкт — спасти жизнь.

Я рванулась к ним, с трудом передвигаясь на дрожащих коленях и обдирая ладони о шершавые доски пола.

Натаниэль уже занес руку к разорванной рубашке брата.

— Натаниэль, стой! — выкрикнула я и подалась вперед, крепко перехватывая его запястье.

Он замер, потрясенно уставившись на меня.

— Фейт?! Пусти, что ты делаешь, он же умирает!

Я заглянула прямо в его потемневшие от паники глаза. Мне нужно было стать для него якорем в этом хаосе.

— Доверься мне, — мой голос прозвучал не громко, но абсолютно спокойно. В нем звучала непререкаемая, сфокусированная уверенность профессионала. — Я врач.

Не дав ему времени на осмысление этих безумных слов, я отпустила его руку и быстро придвинулась ближе к Эдмунду. Игнорируя пульсирующую рану, я сложила пальцы правой руки щепотью и с силой вдавила их глубоко в надключичную ямку деверя, точно нащупав нужную точку и прижимая артерию прямо к первому ребру.

Эдмунд глухо застонал, но поток крови, толчками выплескивающийся из раны, на глазах ослаб, сменившись медленным сочением.

— Слушай меня внимательно, мне нужна твоя помощь, — твердо произнесла я, не отрывая взгляда от лица мужа. — Пуля работает как пробка, она сдавливает сосуд. Если ты попытаешься ее достать, то убьешь его.

Я взяла его большую, перепачканную кровью ладонь и направила ее, укладывая сильные пальцы точно поверх своих.

— Дави всем весом в эту точку, — проинструктировала я. — И не отпускай, пока не приедет хирург со стерильными инструментами.

Натаниэль, всё еще тяжело дыша, беспрекословно принял от меня эту жизненно важную тяжесть. Его лицо оставалось бледным и напряженным, но я чувствовала, как уверенно и мощно легли его пальцы туда, куда я указала.

Эдмунд с трудом приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, расфокусированным. Он бегло скользнул по моему лицу, задержался на тихо плачущей Норе и, наконец, остановился на Натаниэле, который склонился над ним, напряженно удерживая пальцы на его шее.

— Я всегда хотел... быть похожим на тебя, — едва слышно прохрипел Эдмунд. С каждым словом его дыхание становилось всё более поверхностным, а лицо приобретало пугающий, восковой оттенок. — Сильным. Надежным... А в итоге... принес всем только горе.

Натаниэль помрачнел, его челюсти сжались.

— Молчи. Побереги силы, — глухо произнес он.

— Нет... выслушай, — Эдмунд слабо дернул головой, и на его бескровных губах появилась горькая, изломанная усмешка. — Отец... перед смертью он взял с меня клятву. Заставил пообещать, что я никогда не признаюсь тебе... что это я разрушил нашу семью. Он хотел спасти меня от твоего презрения.

Грудь Эдмунда судорожно дернулась, он сглотнул, пытаясь проглотить подступающую слабость.

— Но я не мог так жить, Нейт... Это убивало меня. И я делал всё, вел себя как последний мерзавец... чтобы ты всё равно возненавидел меня. За другое. Я хотел, чтобы ты смотрел на меня так, как я того заслуживал...

Он не договорил, тихо, надсадно закашлявшись. Его взгляд начал стекленеть, теряя фокус.

— Почему ты... — его голос превратился в едва различимый, угасающий шепот, — почему ты сейчас заботишься обо мне? Почему спасаешь? Я не достоин...

Его веки мелко дрогнули и закрылись. Тело окончательно обмякло, погружаясь в спасительную темноту бессознательности.

Ожидание кареты скорой помощи казалось бесконечным. За это время констебли успели увести упирающегося, сыпящего проклятиями Кристофа. С нами на складе остались лишь инспектор Пенроуз и двое дежурных полицейских, молчаливо застывших у дверей.

Когда внутрь наконец ворвались двое запыхавшихся медиков с саквояжами, старший из них с ходу опустился на колени рядом с Эдмундом. Оценив количество крови, он тут же потянулся к ране.

— Глубокое пулевое, — бросил он помощнику. — Доставай зонд и щипцы, нужно немедленно вытащить свинец, пока мы его не погрузили.

— Вы не тронете пулю! — я вскинула руку, останавливая врача. — Она выполняет роль тампонады и удерживает поврежденную подключичную артерию. Если вы извлечете ее сейчас или начнете перекладывать пациента на носилки, сосуд откроется. Он умрет от массивной кровопотери, не доехав до больницы.

Врачи замерли, уставившись на меня с откровенным потрясением. Услышать из уст растрепанной викторианской леди подобные медицинские термины было для них немыслимо. Старший медик возмущенно повернулся к Натаниэлю, явно ожидая, что граф сейчас же прикажет увести впавшую в истерику супругу.

Но Натаниэль, чьи пальцы всё так же намертво вжимались в ключицу брата, поднял на них ледяной, потемневший взгляд.

— Вы слышали графиню, — жестко процедил он. — Делайте в точности так, как она говорит. Или я лично позабочусь о том, чтобы вы больше никогда не практиковали медицину.

Мужчины побледнели и суетливо закивали.

Прямо на грязном полу склада развернулась экстренная полевая операция. Я заставила их промыть руки и инструменты разбавленной карболкой из их же саквояжа. А затем, шаг за шагом, диктовала опешившему врачу, как аккуратно расширить края раны, минуя саму пулю, и наложить тугую лигатуру на разорванный сосуд. Натаниэль ни на секунду не ослаблял давления, пока врач не закончил перевязку.

Только когда кровотечение было надежно остановлено хирургической нитью, я позволила им переложить Эдмунда на носилки.

Его осторожно унесли. Пенроуз, бросив на нас с мужем долгий, внимательный взгляд, отправился следом, чтобы проконтролировать погрузку раненой Норы в другой экипаж и поехать в участок.

Мы остались одни.

И только тогда адреналин, державший меня на плаву, испарился, оставив после себя сосущую, ледяную пустоту. Колени подогнулись, и я без сил осела на грязный пол. Я смотрела на свои руки, покрытые коркой засохшей крови, и до меня наконец стал доходить масштаб случившейся катастрофы.

Я раскрыла себя. Полностью, безвозвратно. Я лгала мужу о самом главном, в то время как он был готов отдать за меня жизнь. Что он сделает теперь? Сочтет меня сумасшедшей? Демоном, завладевшим телом его жены? Отправит в Бедлам или просто вышвырнет на улицу? От этих мыслей затылок покрылся холодной испариной.

Натаниэль медленно подошел ко мне. Его лицо казалось высеченным из камня. Он не сказал ни слова. Ни единого вопроса, ни упрека. Просто наклонился, подхватил меня на руки с той же привычной легкостью, с какой делал это много раз до этого, и понес к выходу.

Дорога до отеля прошла в удушающей тишине. Мы сидели в кэбе друг напротив друга. Натаниэль неотрывно смотрел в окно, его челюсти были крепко сжаты. Эта каменная сдержанность пугала меня больше, чем если бы он кричал и тряс меня за плечи.

Когда мы вернулись в номер, Натаниэль коротким, рубленым тоном приказал горничной немедленно подготовить для меня ванну. Я сидела в горячей воде, мелко дрожа, и оттягивала момент выхода настолько долго, насколько это было возможно. Но прятаться вечно было нельзя.

Когда служанка, облачив меня в чистую ночную сорочку, покинула номер, Натаниэль вошел в ванную. Он уже успел умыться и переодеться в свежую белую рубашку и темные брюки. Всё с тем же абсолютно непроницаемым лицом он поднял меня на руки, отнес в спальню и усадил на край кровати.

Затем он пододвинул кресло, поставил его прямо напротив меня и сел.

Натаниэль подался вперед, оперев локти о колени и сцепив пальцы в замок. Его тяжелый и пугающе спокойный взгляд почти физически ощущался на моей коже.

— Долгие месяцы я убеждал себя, что близость смерти и потеря памяти просто изменили твой характер и взгляд на жизнь, — произнес он негромко. В его тоне не было обвинения, только жесткая констатация фактов, которые он, как оказалось, собирал всё это время. — Твой категорический отказ от опиатов в первые же дни после пробуждения. Странные методы восстановления, которые ты сама для себя разработала. То, как ты вытащила меня с того света во время воспаления легких, уверенно применяя способы лечения, о которых доктор Кёртис даже не слышал. Я списывал всё это на обострившуюся интуицию и отчаянную жажду жизни.

Он выдержал короткую паузу, не сводя с меня потемневших глаз.

— Но то, что случилось сегодня, интуицией не объяснишь, — его голос стал еще тише, и от этого по позвоночнику прошла холодная волна. — Ты действовала с уверенностью полевого врача. Инстинкт не подскажет, как пережать подключичную артерию. Ты хладнокровно руководила врачами, заставляя их использовать карболку и накладывать лигатуру на разорванный сосуд. Ты демонстрировала знания, о которых моя жена не могла иметь ни малейшего представления.

Я зажмурилась, чувствуя, как подкатывает тошнота.

Он снова замолчал, словно давая мне время осознать каждое его слово, а затем задал тот единственный вопрос, который я до дрожи боялась и одновременно отчаянно мечтала услышать с самого первого дня в этом мире:

— Кто ты такая?