Глава 15

Кухня, заполненная неярким светом от вытяжки над плитой, казалась уже не такой безжизненной, как утром. А всего-то нужно было: приготовить, дурачась, вкусный ужин, съесть его с почти зверским аппетитом, в полной тишине, и перемыть кучу посуды, оставив её сушиться на рабочей поверхности столешницы.

Они сидели за столом и пытались начать разговор, но что-то не клеилось. Тишину нарушал лишь мерный гул холодильника да редкие звуки с улицы.

Сашка кивнул на стеклянный бокал, изящную ножку которого крутила Соня:

— Не любишь вино?

Она пожала плечами, не сводя глаз с бордовой жидкости:

— Я мартини люблю. Белый.

— А почему не сказала?

— Ты же вино предложил.

— Сонь, зачем ты, после всего, что случилось утром...

— Пошла к Олегу?

— Да. — Выдохнул он, понимая, что сейчас не тот момент, чтобы обращать внимание на мелочи.

— Считаешь меня глупой?

— Нет, но я же был рядом.

— Прости. Олег прислал сообщение, что войдёт в ресторан, если я не отвечу на звонок, а потом сказал, что если не выйду одна, то напишет на тебя заявление за побои. Саш, я понимаю, как это выглядит со стороны. — Она подняла наполненный влагой извиняющийся взгляд и попыталась улыбнуться, — Но не хочу, чтобы у тебя были неприятности, потому что мне давно не было так тепло и спокойно.

— Соня, я привык отвечать за свои поступки сам. И хочу, чтобы ты понимала это. Иначе...

— Ты уйдёшь?

— Да что же это такое? — он не выдержал и допил залпом вино, в попытке спрятать негодование: — Ты можешь, хоть раз дослушать? Иначе, неприятностей может быть гораздо больше. Чем тебя Олег шантажирует?

— Напрямую, пока ничем. Я знаю, что он хочет денег, но вместо того, чтобы озвучить сумму, почему-то делает вид, что спасает меня от самой себя. Мы долго не виделись и вчера я согласилась с ним на встречу, потому что хотела услышать сумму. Но лишь когда он появился, поняла, насколько сильно боюсь его до сих пор. Понимаешь, я ничего поделать с собой не могу. Осознаю, что происходит, но ужас такой накатывает, что впадаю в ступор.

— Почему? Ты должна ему денег?

— Я? Нет. Это долгая история.

— У нас вся ночь впереди. Если уж решилась, Сонь, то рассказывай всё, как есть. А потом подумаем вместе, как и что.

Софья вздохнула, отодвинула бокал с края стола, уселась боком на стул и подтянула колено к подбородку, обняв руками ногу, отчего синий халатик задрался, но мгновенно вернулся на место и прикрыл обнажившееся случайно бедро.

— Понимаешь, у меня, когда—то, была большая и дружная семья. Папина мама и её сестра получили вот эту квартиру. У бабушки был мой папа, а баба Зоя жила одна. Потом папа вырос, привёл сюда мою маму, родилась я, а через пять лет Андрюшка — мой брат. И мы с ним выросли в двухкомнатной квартире, где яблоку негде было упасть. Но у нас в семье даже ссор никогда не было. Я всё детство мечтала быть педиатром, как мама. Поэтому, уехала за полторы тысячи километров учиться в медицинский. Встретила Олега и осталась там жить и работать. А папа выкупил здесь соседнюю квартиру, чтобы места хватало всем и получилось то, что есть сейчас.

Она потянулась к бокалу, но покрутила его и оставила на месте, не пригубив. Взгляд застыл на дверце кухонного шкафа, а голос слегка задрожал:

— Всё началось чуть больше двух лет назад. С Олегом, к тому времени, мы уже вместе не жили. Делить было нечего, потому что квартиру и машину папа купил, задолго до того, как я собралась замуж. Поэтому, собирались как-нибудь встретиться в ЗАГСе и оформить развод. Но работа никак не отпускала: то я на дежурстве, то он занят. А потом, как будто земля из-под ног ушла, и всё полетело в пропасть. Позвонила мама и сказала, что Андрюшка с Милой погибли. Они поехали в свадебное путешествие и экскурсионный автобус упал с моста. Я не знала, как справлюсь с этим сама, но ещё больше боялась за бабушек. А они...

И опять рука потянулась к столу, но застыла в воздухе и вернулась на ногу.

— Папина мама умерла на сороковой день. У всех на глазах. Встала с дивана и упала замертво. А баба Зоя пережила её на три месяца. Тогда я думала, что настал предел моих сил — они кончились и хуже быть уже ничего не может. Но у мамы обнаружили неоперабельную злокачественную опухоль, в последней стадии... Она за четыре месяца... Понимаешь... Мама...

Сашка вспомнил, как пошутил около бара. Прижал на мгновение ладони к лицу, мысленно награждая своё неуёмное словоблудие нелестными эпитетами и пытаясь успокоить ту боль, что раздирала грудную клетку. Но как его боль могла сравниться с тем, что чувствовала Соня? Она сидела застывшая, как мраморное изваяние, с залитым слезами лицом, и лишь коротенькие рукава на предплечьях дрожали, как крылья бабочки, будто пытались набрать силу перед взлётом.

Он вышел из-за стола, приподнял её за плечи и прижал к себе:

— Тихо, моя хорошая, тихо. Идём, сядем нормально.

Включил свет в коридоре и завёл её в гостиную. Попытался усадить в кресло, но Соня опустилась на ковёр, опёршись спиной на диван и опять обняла ногу, подтянув колено к подбородку.

Он сел рядом, не решаясь обнять и лишь попросил тихо:

— Сонь, давай отложим этот разговор.

— Нет, теперь я сама хочу всё рассказать. Мне это нужно. Потому что...

Она попыталась продышаться, но вдох получался прерывистым и никак не мог наполнить лёгкие. Ладошки вспорхнули вверх, остановив его попытку обнять:

— Я сама. Я справлюсь.

И каждое вздрагивание хрупкого тела проворачивалось в мужском сердце раскалённым клинком. Он сидел рядом и не мог ничем помочь, чувствуя закипающую злость от беспомощности:

— Сонь, я прошу тебя, остановись.

Но она упрямо помотала головой, вдохнула, наконец, полной грудью и шумно выдохнула:

— Я не помню, когда Олег снова появился. Но он был рядом, словно тень. В какой-то момент, когда я сама уже поняла, что не справляюсь, он предложил помощь, как психиатр. Конечно я согласилась. И сразу почувствовала, что начинаю оживать. Таблетки действовали, мир переставал быть чёрным, а потеря близких — концом света. Но потом поймала себя на мысли, что становлюсь агрессивной. Все мамочки вдруг стали идиотками, их дети — никчёмышами, а коллеги — сплошь и рядом завистниками. Естественно, это стало заметно и меня отстранили от работы, потому что не могли допустить неуравновешенного неонатолога к малышам. Но это я сейчас понимаю. А тогда — уволилась из роддома, громко хлопнув дверью, и поставила крест на том, без чего не представляла свою жизнь. И через несколько дней очнулась в палате психиатрического отделения, которым руководил Олег. Для полноты картины, он показал мне на дисплее видеокамеры, каким чудовищем я была накануне, когда ему пришлось вызвать бригаду из своей больницы. У меня внутри так всё сжалось от ужаса, что я даже не попыталась сопротивляться. Да и вряд ли смогла бы, если захотела. Но я и правда ему верила, потому что, под действием терапии, ничего не чувствовала, и была уверена, что именно таким должен быть нормальный человек. Со страхом воспринимала любое отклонение от «нормы», и стоило хоть каким-то мыслям и эмоциям начать пробуждаться, просила помощи. И он помогал. С препаратов я уже не слазила и подчинялась беспрекословно. Поэтому, в один прекрасный момент, подарила квартиру и машину его брату. Сама.

Она рвано вздохнула и прошептала с горечью, закрыв лицо руками:

— Это я виновата в том, что случилось с папой. А потом я сбежала...

— Из больницы?

— Нет. — Убрала ладошки, подняла тоскливый взгляд и уголки губ тронула усмешка. — На тот момент Олег уже вернул меня домой. Он знал, что моя жизнь превратилась в руины: без коллег, друзей и родных, поэтому, спокойно оставлял одну в квартире. Тем более, что таблетки я уже принимала безропотно. Сама, и без напоминаний. Мне кажется, он надеялся дождаться того момента, когда вернётся с работы и облегчённо вздохнёт, увидев, наконец-то труп, а не всё ещё дышащего зомби.

— А твой отец?

— Он тогда очень сильно винил себя в смерти мамы. И Олег просто пользовался этим: сыпал соль на незаживающее сердце, убеждая в телефонных разговорах, что я возненавидела его за то, что не уберёг маму и не хочу общаться. Но папа не выдержал, приехал поговорить. Увидел меня в таком состоянии, решил, что я подсела на наркотики и, как была, в домашней пижаме, запихнул в машину и привёз сюда.

Соня выпрямила ногу, качнулась и прижалась виском к Сашкиному плечу. Он обнял её, сначала неуверенно, словно боясь спугнуть, но почувствовал, как тело прижимается сильнее и захватил в кольцо, понимая, что истерзанная душа ищет убежища. Минуты тишины показались вечностью. Лёгкие вздрагивания перешли в спокойное дыхание, похожее на сон, но глубокий вздох сожаления ознаменовал продолжение:

— Потом было два месяца ада в стационарах. Я боялась возвращаться в жизнь и сопротивлялась, как могла. Любое новое ощущение приводило в такой ужас, что проще было умереть. Работа мозга восстанавливалась, но вместе с этим приходили воспоминания, от которых я просыпалась в холодном поту и металась по палате, как зверёныш, не зная, как вырвать из себя то, что душило и не понимая, как с этим жить. А все говорили, что я здорова, что мне нужен психолог, а не психиатр. Но я уже не верила никому. И папа отправил меня в столичную клинику. Месяц, проведённый там, не вернул мне полной уверенности в своей адекватности, но научил относиться к эмоциям с уважением и принимать их, как часть себя.

Сашка коснулся губами непослушных кудряшек и прошептал:

— Ты замечательно с этим справляешься. Я бы так не смог. Давай закончим на сегодня?

— Нет, мне проще рассказать всё за один раз. Но если тебе надоело, то...

— Нет. Главное, чтобы ты смогла

— Я смогу. — Она вдохнула глубоко и обняла его за торс, прижавшись щекой к груди. — У тебя сердце так сильно бьётся.

Но Сашка промолчал. Он просто не знал, что сказать. Все слова, что крутились в голове, казались приторной банальщиной и не выражали даже сотой части того, что творилось в душе. Но Соня, кажется, это поняла, потому что прижалась сильнее и продолжила:

— Вернулась я сюда, преисполненная решимостью жить дальше. Папа был рад этому, кажется, больше меня. Он то ни на минуту не сомневался, что его дочь — нормальная. И пока я пыталась выбраться из собственного ада, готовил преисподнею для Олега, потому что тот заявил, что как только я подам на развод, он предъявит документы о моём психиатрическом диагнозе и подаст встречный иск о признании меня недееспособной. Папа сказал, что пока существуют медицинские документы, Олег не оставит меня в покое. Но я так и не узнала, что он собирался сделать. На следующее утро, после моего возвращения, услышала грохот и забежала в кабинет. Папа лежал у окна, а вокруг творилось то, что есть сейчас. Понимаешь, если бы я тогда взяла себя в руки и не доверилась Олегу, то папа не был бы теперь полностью парализован. Я уверена в этом...

Соня замолчала и уткнулась лицом в мужскую грудь. Она опять плакала, а Сашка прижимал её к себе — крепко, но так бережно, словно боялся, что это хрупкое, измученное горем тело, рассыпется в его руках, как песочная фигурка.

— Сонь, тебе нужно отдохнуть. Проснёшься утром и всё будет по-другому.

— Ничего уже не будет. — Она подняла заплаканное лицо и прошептала, не в силах говорить в полный голос: — Саш, у него обширный инсульт и он умирает. Что может быть по-другому? — Вырвалась из рук, подскочила и убежала в ванную.

А Сашка не знал, что делать и какие слова могут излечить сердце, разорванное на куски, и душу, истерзанную в клочья. Он зло шарахнул по полу кулаком, в твёрдой уверенности, что, не зная, как помочь пережить Соне её боль, сделает всё, чтобы защитить от любого, кто попытается эту боль усугубить. И судя по тому, что он услышал, призрак Олега ещё замаячит на горизонте. Мозг пронзила молния ворвавшегося воспоминания и проявила второго претендента, мечтающего встать в один ряд с мужем Сони. Шелудяков...

— Знаешь, ты, наверное, прав. — Она стояла в арочном проёме и обнимала себя, как будто пыталась унять дрожь, — Давай отложим разговор. Мне нужно выспаться. Только, если тебе не трудно, посиди рядом немного.

Свет из коридора ударялся о шёлковую ткань, разбивался на миллиарды частиц и очерчивал ореолом фигуру, застревая в каштановых кудряшках, которые превратились в золотое светящееся облако. И если бы у неё за плечами затрепетали ангельские крылья, то Сашка бы это принял, как само собой разумеющееся.

— Конечно посижу. Идём.

Соня лежала на большой кровати, свернувшись калачиком и прижимала к себе мужскую ладонь, словно боясь ненароком потерять спасительную ниточку, что появилась в её жизни, похожей на эту полупустую комнату, где было всё самое необходимое: туалетный столик, гардеробная и комод, но не было главного — душевного тепла. А Сашка сидел рядом и негромко рассказывал глупые истории из армейской жизни. И по мере того, как теплели женские черты лица в рассеянных лучах прикроватной лампы, а на губах проявлялась улыбка, его сердце всё больше растворялось в сапфировой радужке, над которой взлетали пушистые реснички.

— Саша, — прервала вдруг она и распахнула глаза, — Поцелуй меня, пожалуйста.

От нежности, которой лучился её взгляд, слова растворились в тишине, будто и не заполняли время и пространство, за мгновение до этого. Сашка нагнулся, едва коснулся её губ и те приоткрылись, как манящая жемчугом раковинка, призывно зовущая получить желаемое. Но никакие драгоценности мира не сравнятся со сладостью поцелуя, который просит желанная женщина.

И сладкая истома, прокатившаяся по телу, от пленения её губ, была настолько же сильной, насколько и болезненной, потому что разум ещё пытался предостеречь о той грани, что вот-вот могла рухнуть. Но Сонины ладошки забрались под его футболку, теплые пальчики коснулись спины и сорвали стоп кран, затянув их тела в бесконечный полёт.

Сашка касался губами не клеточек бархатистой кожи, а частичек души, что метались в распластанном перед ним восхитительном теле. Он, как могучий дуб укрывал тонкую берёзку, сплетая свои ветви с её, и залечивая раны, причиненные бурей. И как горная река, растворял в себе безропотный чистый ручеёк, напитывая его лаской и делая сильнее.

Не было в этом желании юношеской порывистости и нетерпеливости. Два горячих тела не торопились собрать в узел оголённые нити страсти, опутавшие их невидимой сетью. Они не просто пускали по ней заряд, а повышали напряжение до тех пор, пока не потеряли контроль над чувственным накалом и тот взорвался, пронзив их одновременно и укутав северным сиянием.

Прикроватная лампа пару раз моргнула и погасла.

— Сгорела от стыда, — хихикнула Соня, прижавшись наготой к мужскому телу, словно оправдываясь за то, что произошло между ними и пытаясь слиться с наступившим полумраком.

— От зависти, — нежно прошептал Сашка, поцеловал кудряшки, рассыпавшиеся по его груди шёлковым покрывалом и довольно улыбнулся — уличные фонари были на его стороне.

— И кому завидует лампа? Мне?

— Он — светильник, значит, мне, потому что никогда не сможет узнать, какая ты сладкая.

Сашка так крепко прижимал её одной рукой к себе, будто боялся, что Соня может в любой момент исчезнуть и другая рука останется без наслаждения, от порханий по изгибам тела.

— Наверное, ему хватило того, что увидел. Иначе не погас бы, — предположила она.

— Знаешь, сколько бы ни говорили, что шоколадный батончик сладкий, понять его вкус можно, только сунув в рот.

Соня прыснула от смеха:

— Мне кажется, я этого не умею.

— Чего не умеешь? Шоколад есть?

— А, ты про шоколад!

— А ты про что?

До расслабленного мужского мозга дошла двусмысленность сказанной фразы, загадочная улыбка скользнула по губам, и предвкушение, окатив горячей волной, устремилось вниз, куда был направлен взгляд Сони, лежавшей головой на его груди. И мысль о её беззастенчивом созерцании добавила огня, пробудив то, что не торопилось возрождаться, умиротворённо наслаждаясь близостью женского тепла.

Он перевернул её на спину и улыбнулся:

— Интересно, а где находится сказочный зверь, по имени фригидность?

Но прежде, чем Соня смогла что-либо понять, захватил в плен её губы и отпустил руки в путешествие, намереваясь заняться более тщательным поиском.