Глава 10

Маленький городок встретил тишиной и безлюдной улицей. Малоэтажные деревянные постройки в изразцах, отсутствие автомобильного гула и покрытая брусчаткой проезжая часть, создавали полное ощущение, что время застыло, оставив горожан в прошлом. И даже редкие вывески, что встречались на пути, не бликовали на солнце и не кричали пафосными названиями, а лишь указывали на то, что было внутри здания: булочная, магазин промтоваров, аптека…

Где-то здесь было то, что привлекло внимание мужчины, пока они колесили по улицам, в поисках ветеринара.

Дверь, обитая коричневым дерматином, была нараспашку и он вошёл в маленькое помещение почтового отделения, с табличкой: «Телефон. Телеграф».

Густой запах подгоревшей мастики резко ударил в нос, и глаза заслезились от марева, остатки которого витали в воздухе.

Сашка улыбнулся пожилой женщине, сидевшей на стуле у входа, и кивнул в сторону витрины, из-за которой всё ещё тянулся лёгкий дымок:

— Сургуч?

Та вздохнула и продолжила махать перед своим носом журналом:

— Он, окаянный. Как привезли последний раз – спасу не стало. И чего они теперь в него пичкают? А Вы что хотели?

— Позвонить по межгороду. Можно?

— А чего же нельзя? Звоните.

— Разменяете?

Женщина удивлённо хмыкнула, увидев купюру, тяжело поднялась и пошла на рабочее место:

— Разменяю, конечно. Мало кто звонить приходит. Уж, поди, только у нас и остались такие телефоны. А Вы, значит, тоже, по старинке? Что-то не припомню, чтобы раньше приходил такой видный абонент.

Сашка понял, что стал тем самым посетителем, на которого уже возложена обязанность скрасить разговорами смертную скуку, поэтому ответил на пару назойливых вопросов, улыбнулся и наигранно вздохнул, изобразив огорчение:

— Как жаль, что я здесь проездом. А то бы так и слушал Ваш чудесный голос.

Повелительница почтовых открыток улыбнулась, отсыпала монеты и в благодарность посоветовала звонить не из левой кабинки, где автомат так и норовил сожрать лишние монеты, а из правой, в которой телефон был установлен совсем недавно – лет пять назад и работал очень…

Но Сашка уже слушал гудки, прижимая к уху металлическую телефонную трубку.

— Алло. — Раздался, наконец, женский голос.

— Маш, привет. Дети дома?

— Нет.

— В смысле? Ты же сказала, что я смогу сегодня с ними поговорить.

— И что? Ты тоже много чего говоришь.

— Что именно?

— Вот обеспечишь семью квартирой, тогда и поговорим о твоём общении с детьми.

— Издеваешься? Это не от меня зависит. Как только начнётся распределение, поеду в военный городок. Но пока только слухи ходят.

— Вот пока там слухи ходят, о детях ты тоже будешь только слышать.

— Маш, мне твои закидоны уже поперёк горла стоят.

— А мне – твои.

— И что случилось на этот раз? Не с той ноги встала или перхлорат под хвост попал?

— Можешь шутить, сколько угодно. Но раз уж ты заикнулся о том, что хочешь забрать детей, то я тоже сидеть сложа руки не буду.

— А как я должен реагировать на твои постоянные разговоры о том, что они тебе надоели и что я тебе их навязал? Как навязал, так могу и освободить. Свою часть квартиры ты получишь, в любом случае.

— Часть? Я официально остаюсь твоей женой не за два квадратных метра. Ещё раз заикнёшься об этом, вообще родительских прав лишу. И ты меня знаешь – я это сделаю. Не забыл, где я работаю?

Сашка усмехнулся, но сдержал закипевшую внутри бурю и вернул трубку на рычаг. Продолжать разговор было бессмысленно. И он вышел на улицу, даже не попрощавшись с работницей почты.

Посмотрев на часы, понял, что прошло ещё мало времени, сел на одинокую обшарпанную лавочку и закурил.

Нужно было успокоиться и взять себя в руки. А он никак не мог унять щемящее чувство, при мысли о том, что может несколько месяцев не услышать голос дочки и сына, которых видел последний раз, почти год назад. Да и то, Маша так и не дала им побыть наедине.

Половину своего отпуска тогда Сашка провёл в милиции, в камере предварительного заключения. Жена, зная о его приезде, отправила детей в лагерь отдыха и не собиралась сообщать, в какой именно. Но стоило ему заикнуться о своих правах, как бравые ребятки оформили ему самому «путёвку» на пятнадцать суток.

Маша работала не где-то, а в поликлинике тех самых органов правопорядка и умело пользовалась всеми внеслужебными привилегиями, что могла ей предоставить ставка врача отоларинголога.

Да и после того, как дети вернулись, сумела превратить детские развлечения в тоскливое времяпрепровождение, постоянно одёргивая десятилетнюю Вику и семилетнего Димку. По её мнению, они слишком громко смеялись, катаясь на каруселях, излишне болтали в кафе и через чур ёрзали в кинотеатре. И единственный момент в кафетерии, когда ему удалось поговорить с детьми наедине, начался с их щебетания о том, как весело они проводят время с бабушкой и дедушкой, а закончился моментальным ступором, как только Маша вернулась из туалета.

Струя дыма рванула из губ, повиснув сизым облаком в безветренном пространстве. И к ногам подскочил воробышек, видимо, самый любопытный. Потому что дружно галдящая стайка его крылатых друзей не лезла на тротуар, выискивая что-то на газоне, который уже освободился местами от снега. Серо-коричневый летун звонко чирикнул, тюкнул клювом по ботинку и отскочил, посмотрев на Сашку. Тот улыбнулся такой наглости и наклонился:

— И чего тебе надо?

— А он вкусняшку просит, милок, - раздался скрипящий голос над головой.

На балконе второго этажа стояла седая бабулька и завешивала протянутые за балконом верёвки постельным бельём. Увидела, как Сашка удивлённо посмотрел на неё и продолжила:

— Это же Прохор - попрошайка.

— Прохор?

— Ну да! В прошлом годе желторотиком нашла, да домой принесла. Думала, что помрёт, а он, вишь как? Теперь как кого встренит, так попрошайничает.

— А у меня и нет ничего из еды.

— А и не надо. Он, сколь ни дай, всё просить будет. Прошка, ух я тебе!

Бабушка постучала пальцем по периллам балкона, воробей радостно чирикнул и рванул вверх, приземлившись на верёвку с бельём.

— Ну ладно, залетай уже, охальник, покормлю. И в кого ты такой прожорливый? На тебя же провизии не напасёшься…

Балкон опустел и дверь закрылась, а Сашка поймал себя на мысли, что никак не может опустить взгляд, в ожидании чего-то. Чего? Да он и сам не знал. Но был уверен, что если бабулька сейчас выйдет с дрессированной говорящей жабой, то вряд ли удивится.

Жаба не появилась, а мужчина выбросил истлевший окурок в урну и отправился к клинике, не в силах сдержать улыбку и недоумевая. За последние полчаса его настроение так резко скакнуло несколько раз, что перекрыло все недавние рассуждения о странностях в поведении Сони. Он и сам хорош. Только заметил это лишь сейчас, в полной тишине провинциального городка, наедине с собой.

И, как нельзя кстати, по дороге оказался цветочный магазинчик. Такой возможности принести извинения за свои мысли, Сашка упустить не мог.

Соня так и сидела в холле ветклиники и рассматривала большую пальму, растущую в деревянной кадке.

Он присел рядом на диван и кивнул в сторону коридора, куда унесли котёнка:

— Как у нас тут дела?

— Не знаю. Пока никто не выходил.

— Не расстраивайся, он должен выкарабкаться.

Сотовый телефон, лежавший на столике, засветился и наполнил небольшое помещение мелодичной трелью. Но Соня резко схватила его, будто боясь обжечься, нажала отбой и убрала в сумку.

— Если не хочешь отвечать, может совсем отключить?

Сашка знал, что задал очередной вопрос, который останется без ответа. И не удивился, когда Соня заговорила совсем на другую тему.

— Знаешь, я всегда хотела кота. Рыжего. Или серого, - она сделала глоток остывшего кофе и грустно улыбнулась, — Хотя бы кота.

— Хотя бы? А кого, кроме?

Он хотел поймать её взгляд и пошутить насчёт собаки, но Соня отвернулась и в этот момент вышел доктор.

Над медицинской маской сияли улыбкой глаза и это был хороший знак.

У котёнка оказалась невероятная тяга к жизни, вселявшая надежду на то, что через недельку рыжий хвост покинет стены клиники и начнёт свою новую и счастливую жизнь.