Глава 20

Тимур

Что творит Зоя? Что она, мать твою, творит?

Вот два вопроса, которые крутятся в моей голове всё то время, пока мы целуемся. Подумать только, целуемся!

И это не робкие прикосновения губами, это… Это катастрофа! Что-то мне подсказывает, что это начало конца, замаячившем на моем горизонте еще в тот момент, когда я решил связаться с неизведанным доселе зверем — ботаничкой обыкновенной из семейства “людоедовых”.

У меня снесло все предохранители к чертовой матери, стоило Зое озвучить свою просьбу.

— Поцелуй меня.

И это даже не просьба, это приказ.

Не знаю, что подействовало на меня сильнее: её решительность или же мой личный интерес, что рос всё это время и теперь вырос до громадных размеров? Таких, с каким мне справиться отныне не под силу.

Как бы там ни было, я накидываюсь на её приоткрытые губы, как оголодавший волк. Как человек, всё это время мучавшийся от сильнейшей жажды и, наконец, дорвавшийся до воды. Пью и не могу напиться. Я определенно сошёл с ума.

Пытаюсь себя тормознуть, но тормоза уже давно сломаны — локомотив несётся куда-то, а я, как машинист-дилетант, пытаюсь его остановить.

Не знаю, сколько проходит времени, я прихожу в себя только тогда, когда Зоя упирается своими маленькими кулаками мне в грудь.

— Тим... — выдыхает она, чем еще больше распаляет меня.

Возьми себя в руки, ну же!

— Кажется, он уже уехал.

— Кто он? — голова в таком блаженном вакууме, что я едва улавливаю смысл слов.

— Тот бандюган.

— А.

Честно, я так и ничего не понял.

— Наверное, и нам уже можно ехать.

Смущение Зои розовыми пятнами ползёт от щек до шеи. Даже мочки ушей задевает.

— Поехали.

А сам не двигаюсь с места, всё еще держу её в плену рук.

— Поехали. — Повторяет она за мной и делает шаг назад, окончательно выводя из оцепенения.

Космонавты, блин. Поехали они. Крыша у нас поехала, Рощина, а это чревато. Во что мы вляпались, а?

Весь остаток пути до Зоиного дома проходит в тишине. Ни я, ни она не торопимся заводить разговор — оба утопаем в своих мыслях.

Если уж говорить начистоту, я стараюсь просто держать себя в руках, пытаюсь обуздать те эмоции, что вызвал во мне этот спонтанный поцелуй. Еще ни с одной девчонкой я не испытывал ничего подобного. К слову, мы с ними не только целовались, но вот по части ощущений один поцелуй с ботаничкой побил все мыслимые и немыслимые рекорды.

Может быть, все из-за сегодняшнего стресса? К тому же, мне нормально так заехали по лицу, мало ли, вдруг сотряс? Всё смешалось в кучу и, вуаля, получился такой вот эффект.

Начинаю злиться на самого себя из-за того, что не смог с собой справиться. Ладно, поцеловал ботаничку, с кем не бывает, но, чтобы растерять остатки здравого смысла после случившегося?

— Что это было? — не выдерживаю, решаю прервать молчание.

Внутри меня столько непонятных чувств, что нужно их выплеснуть хотя бы так.

— Что именно? — испуганно переспрашивает Зоя, вздрагивая от звука моего голоса.

— Ты от кого-то убегала. — Чёрт, Яр, дела плохи, раз ты не можешь выговорить слово "поцелуй".

— Тот придурок, которого я ударила веслом, он был на заправке. Я пыталась тебе намекнуть и...

Зоя замолкает на полуслове, заливаясь краской. Лишние слова не нужны, мы оба понимаем, что это за "и". Всё сводится к этому чертовому «и».

— Ты не могла придумать способа получше?

Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Злость на себя сменяется злостью на неё.

Какого черта, она втянула меня во всё это? И я сейчас не про спасение задницы Ямпольского, я про последнюю выходку Зои. Реал ведь можно было найти тысячу других способов остаться не замеченными, но она упрямо выбрала именно этот.

— Ты... ты сейчас серьезно? — ошарашенно хлопает глазами Зоя.

Замечаю, как её нижняя губа чуть подрагивает от обиды.

— Ты же знаешь, я с такими вещами стараюсь не шутить.

— Ты просто…

— Кто? — Кажется, я сам нарываюсь.

— Придурок!

То, как она это говорит, не оставляет сомнений в искренности её слов. В глазах столько огня, что удивительно, как я еще не загорелся от одного взгляда.

— Знаешь, ботаничка, ты уже перешла все границы дозволенного.

Да мне плевать на то, кем она меня там обозвала. Говорю это, а сам точно выплескиваю что-то личное, затаившееся в глубине моей души.

То, в чем я боюсь признаться даже самому себе.

— Ты заставляешь меня это делать! Ты сам всё начал, а теперь пытаешься повесить всех собак на меня.

Её слова такие правдивые, что я невольно вздрагиваю. Признавать свои ошибки всегда тяжело, особенно, когда ими тычут другие.

— Открой машину, я выйду. — Зоя не дает мне возразить, только дергает ручку двери, заставляя ту неприятно щелкнуть.

— Она не заперта.

— Отлично. — Дергает сильнее, кажется, вкладывая в это действие всю свою злость и, судя по всему, пытаясь выдрать её с корнем, и та сразу поддается.

— Что, вот так разойдемся, после всего, что сегодня случилось? — бросаю ей в спину, чувствуя себя обиженным ребёнком, у которого отняли любимую игрушку.

А может просто не желая оставлять последнее слово за ней?

— Благодарность пришлю в письменном виде, если ты про это. Не хочу оставаться рядом с тобой ни на секунду!

И с этими словами ботаничка хлопает дверью так, что у меня закладывает уши.

— Дикая!

С досадой бью двумя ладонями по кожаной баранке руля, чувствуя, что в этот раз облажался по полной программе.

Зоя

Впервые в жизни так сильно рада тому, что дома никого нет. Мама, кажется, что-то говорила про оперу, наверное, поехали с папой культурно просвещаться.

И Нади нет, судя по тому, что в прихожей свет остался не выключенным, ушла она недавно. До кучи еще и утюг забыла выдернуть.

Все эти мелкие бытовые задачи словно нарочно отвлекают меня от взрыва эмоций. А я ведь думала, что приду домой и сразу же кинусь на подушку, чтобы хорошенько залить её крокодильими слезами.

Все из-за Ярцева. Снова из-за него. Кажется, он постепенно становится главной причиной моих страданий и неудач.

Подхожу к зеркалу, и пальцы автоматом тянутся к губам, всё еще горящим от поцелуя. Даже его умудрился украсть. Именно украсть, несмотря на то, что это я кинулась ему на шею, но я ведь просто пыталась спасти наши жизни.

Вздрагиваю, когда вспоминаю, что чувствовала в тот момент — страх, ненормальный стук сердца, адреналин, несущийся по венам с бешенной скоростью.

А после... Тысячи-тысячи маленьких острых иголочек вонзились в каждую клеточку моего тела и заставили меня умирать мучительно-сладкой смертью. Да, именно таким показался мне наш с Тимуром поцелуй. Мой первый поцелуй...

Представляла ли я его себе таким? Конечно же, нет! В моем воображении меня целовали нежно и ласково, а не так, словно хотели... съесть с потрохами. Я чувствовала себя Красной шапочкой, так глупо угодившей в логово к Серому волку. Напор и сила Ярцева пугали и одновременно заставляли трепетать, сметая остатки здравого смысла.

Прикрываю глаза, переживая этот момент снова. Щеки тут же заливает алый румянец, однако, стоит мне вспомнить слова Тимура, как мое состояние меняется.

— Придурок! — распахиваю глаза, чувствуя подкатывающий к горлу ком.

Для него этот поцелуй ничего не значил. Абсолютно ничего. Более того, он еще и умудрился меня обвинить в том, что я повела себя таким образом. Может быть, всё потому, что ему было неприятно со мной целоваться? Если так, то какого чёрта он просто не сделал вид, что целует меня? Я же не просила его присасываться ко мне как пиявка!

Ну вот, даже от мыслей злюсь, готова прибить этого нахала. Совершенно не представляю, как мы будем пересекаться в дальнейшем?

Скидываю с себя одежду, понимая, что насквозь пропахла его запахом. Тем самым ароматом терпкого одеколона и... мужского тела.

— Чтоб тебя, Ярцев! Всюду ты! — ругаюсь себе под нос, пока иду в ванную, где с яростью стягиваю с себя остатки одежды и открываю воду.

Надо принять душ. Поплакать в обнимку с подушкой не получилось, хотя бы постою под струями теплой воды и дам волю слезам. Это, кстати, помогает сохранить душевное равновесие. Так обычно Надя говорит, а она у нас разбирается во всяких психологических штучках.

А я вот, кажется, ни черта ни в чем не разбираюсь. Ни в жизни, ни в парнях.

В последних особенно, раз в какой-то момент решила, что... могу привлекать Ярцева. Наша ночная переписка, его мимолетные ухаживания, знаки внимания... Выходит, что знаток человеческих эмоций из меня так себе. Перевела всё совершенно не так, как оно есть на самом деле, и сама же от этого пострадала.

Поднимаю лицо вверх и стою так какое-то время. Смываю с себя груз сегодняшнего дня. Правда, что интересно, ни слезинки не могу проронить. Словно после поцелуя с Ярцевым сработал внутренний защитный механизм и заблокировал все, вплоть до слезных потоков. А может я заразилась от него чем-то? Цинизмом, например? Или мое сердце тоже очерствело, превратилось в кусок льда?

Сквозь шум воды слышу как хлопает дверь. Кажется, Надя вернулась. Родители обычно закрывают её более бережливо, всё боятся, что могут подпортить свое имущество, нажитое посильным трудом.

Смываю с себя остатки пены, выключаю воду и, накинув халат, замотав волосы полотенцем, выхожу из ванной.

— Надь, это ты?

Странно, сестра не откликается, и в спальне её нет.

— Надь... Мама? — толкаю дверь в кухню, где вместо Надьки, обнаруживаю маму, сидящую за столом, уронив голову на руки.

— Зоя? Что ты тут делаешь?

Её голос неестественно глухой, а стоит ей поднять на меня взгляд, как сердце уходит в пятки. Впервые вижу её такой, в душу сразу закрадывается нехорошее предчувствие.

— Мама, ты что плачешь?

— Нет, это...

— Мам, что случилось? — выхожу из оцепенения, но всё еще стою на месте, не в силах сдвинуться с места.

Мы с мамой никогда не были близки, поэтому я, честно говоря, в смятении: то ли нарушить зримую и незримую дистанцию, что из года в года только растёт, то ли плюнуть на все и просто проявить заботу и внимание к матери.

— Ничего. Всё в порядке, просто...

— Просто, что?

— Ты давно пришла?

— Не уходи от темы, мам. Что-то случилось? С тобой? Или с папой и Надей? — От волнения мой голос начинает подрагивать.

— Нет, нет, с ними всё в порядке.

— А почему ты плачешь?

Мама отводит взгляд в сторону и стирает мокрые дорожки с щёк тыльной стороной ладони. Её плечи, обычно прямые, ровные, сейчас кажутся сутулыми и поникшими. И она вся словно съежилась, уменьшилась, на фоне нашей просторной кухни кажется совсем маленькой.

— Зоя, скажи мне, ты всё еще встречаешься с тем парнем?

Вопрос мамы вводит меня еще в больший ступор, нежели её состояние. Неужели её слёзы и моя связь с Тимуром Ярцевым как-то связаны между собой? Господи, неужели она плакала из-за этого? Тогда я точно сойду с ума.

— Мам, я тебя не понимаю. — Решаю признаться честно. — Что с тобой случилось? И причем тут Тимур?

— Тимур, значит, — усмехается она горько и переводит на меня грустный взгляд. — Знаешь, Зоя, мои слова прозвучат жестоко и обидно, но всё, чего я хочу — чтобы ты была счастлива. Он разобьет тебе сердце, моя девочка. Непременно разобьет.

— Мам, с чего ты так решила? — а у самой внутри осадок тяжелый и ком в горле — непрошенные слёзы ищут выход.

И мама точно знает, что сейчас самое время пытаться наставить меня на путь истинный, ведь в моей душе уже тлеет огонь сомнений и тревог, который может разгореться до самого настоящего пожара, стоит ветру дунуть посильнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вместо ответа мама поднимается с места — на её лице уже нет того отчаяния, что было минуту назад. Она вновь стала той самой Людмилой Рудольфовной, которая привыкла все держать под контролем. Даже свои чувства.

Я уже не жду ответа на свой вопрос — прекрасно понимаю, что время для откровенности прошло — но вдруг у самой двери мама останавливается и кладет мне ладонь на плечо. Поднять на нее взгляд я не решаюсь.

— Один такой парень разбил мне сердце в молодости, и я до сих пор не могу с этим смириться. Поэтому... будь умней своей матери, Зоя, не позволяй этому случиться.

Сказав это, она прикрывает дверь и уходит. А я остаюсь стоять на месте, совершенно не понимая, что делать дальше.

Ох, мама, если бы ты знала, сколько всего разбудили во мне твои слова?