Глава 20

Вечер в окружении семьи Дроздовых получается очень душевный. Мне удаётся забыть обо всех своих сомнениях и впередиидущих планах и на несколько секунд поверить, что мы в будущем действительно можем стать одной большой и дружной семьёй. Настоящей семьёй.

У Зои бы появилась ещё одна любящая бабушка вместо моей несостоявшейся свекрови, которая вспоминает о ребёнке всё реже. Зачем она ей? Раньше хотя бы коляску приходила катать вокруг дома, чувствовала, наверное, что обязана делать это, после того как её сыночек нас кинул. Теперь почти не появляется. Последний раз звонила и узнавала, как дела у её внучки, месяца три назад, зато передала потом мешок игрушек через Куликова.

Марина Николаевна не спускает Зойку с рук. Тискает и обнимает её. Дочь только рада такому вниманию. Заливисто смеётся, ест черешню, перепачкав рот и платье, а потом засыпает на руках у Роминой мамы, уютно свернувшись калачиком.

Часто я испытываю огромное чувство вины перед дочерью. Потому что собираюсь уехать и строить карьеру, чтобы потом перевезти её к себе. Собираюсь оставить на долгий период свою крошку и не представляю, как проживу без её улыбок и звонкого смеха на другом конце континента. Это будет больно. Мысли об этом уже словно режут лезвием по сердцу.

Я устроилась на коленках у Ромы, потому что мест, где можно посидеть, ограниченное количество! И, положив голову ему на плечо, обнимаю за плечи. Не спускаю взгляда со своей маленькой блондинки, перепачканной черешней, как какой-то монстр из мультиков. На глаза набегают непрошеные слёзы, стараюсь незаметно сморгнуть их.

Рука Ромы греет моё бедро, а губы иногда, будто случайно, задевают висок. Я немного смущаюсь этих почти незаметных проявлений чувств, а сама жмусь к нему всё ближе. До нашей парочки никому нет никакого дела.

На дачный посёлок опускаются сумерки, в траве стрекочут не то кузнечики, не то цикады. А может, и светлячки? Или все вместе. В насекомых я разбираюсь плохо. В центре нашей небольшой компании папа установил тлеющий мангал, от которого ненавязчиво тянет дымом.

После плотного, но простого ужина из шашлыка и овощей родители подсели на уши Лексу, и бедному подростку ничего не остаётся, как с вежливой улыбкой слушать их нравоучения и истории из жизни.

Марина Николаевна ловит мой взгляд, мягко улыбается, гладит Зою по волосам и тихо говорит:

— Рома, когда был в её возрасте, чужих боялся. Смотрел исподлобья и хмурил бровки. Как маленький колючий ёжик. Никого к себе не подпускал, а если его кто-то хотел взять на руки против воли, начинал истошно вопить.

— Сейчас о нём тоже нельзя сказать, что он душа компании, — произношу негромко. — Расскажите мне ещё что-нибудь из детства Ромы. Он был послушным?

— Могу рассказать, конечно. Если Ромчик не против. А то скажет, опять сдаю его с потрохами при жене, — говорит Марина Николаевна и стреляет озорным взглядом в сына.

Дроздов издает булькающий звук, похожий на возмущение, и начинает двигать коленями. Похоже, собирается сбросить меня с себя, чтобы не задавала неудобных вопросов?

— Зачем тебе эта информация, Канарейкина? — шепчет мне на ухо.

Так близко и интимно, обдавая горячим дыханием мочку и чувствительный участок шеи, которые ещё недавно покрывал поцелуями. Нахожу его ладонь и крепко сжимаю, впиваясь в неё ногтями.

— Я же должна знать, чего ожидать от наших детей, Дроздов. Если они у нас будут, — добавляю поспешно, смотря ему прямо в глаза. Рома медленно моргает, а затем отводит взгляд. Опускает руку мне на голову и укладывает обратно себе на плечо.

— Ладно, рассказывай. Только без подробностей и фоток.

— Да где я их возьму здесь? Но, когда заскочите к нам домой, обязательно тебе кое-что покажу. Где он без штанишек, одел горшок на голову вместо каски.

— Чего?

Не могу удержаться от громкого смешка. Рома страдальчески стонет, явно уже жалея, что дал добро на рассказы о его прошлом.

— В войнушку с отцом играли. Просил называть его: командир Василий! Имя Рома ему категорически не нравилось.

— Почему? — искренне удивляюсь. — Хорошее имя.

— Потому что букву «р» до шести лет не выговаривал. И был Лома, — смеётся Марина Николаевна. — Ещё фотоаппараты его всё интересовали. Лет в девять заявил нам, что обязательно станет корреспондентом. Снимал всяких букашек на плёночный «Зенит». Муж привёз его нам из Москвы. А потом мы купили ему «Кодак», мыльницу такую. Так он с ней вообще никогда не расставался. Осталась она у тебя ещё?

— Да, где-то на квартире лежит, — негромко произносит Дроздов, задумчиво вырисовывая на моём бедре узоры.

— Как антиквариат? — я опять смеюсь.

— Как память. Мне отец его подарил, незадолго до… — голос Ромы обрывается, и они с матерью быстро переглядываются.

Расслабленная и безмятежная атмосфера теперь омрачена облаком грусти. Понятно, что тема отца семейства Дроздовых для них всё ещё болезненна. Несмотря на то, что по моим подсчётам, прошло уже больше десяти лет, как его не стало. Время не лечит. Оно лишь заставляет жить дальше.

Я ласково глажу Рому по затылку и незаметно, пока его мама переключается на беседу с моими родителями, целую его в шею. Просто прижимаюсь губами в одном касании, а чуть солоноватая кожа под моими губами покрывается мурашками.

— Значит, ты всегда знал, чем будешь заниматься по жизни? С самого детства?

— Да это всегда было что-то вроде мечты. Но фотографировать смеющихся людей на свадьбах — это не совсем то. Корреспонденты — это репортажники, наверно, поэтому во всей этой свадебной мишуре мне нравятся живые эмоциональные фото. Не постановочные. Иногда задумываюсь над тем, чтобы уехать на год-другой в какую-нибудь Камбоджу снимать тот мир, о котором, в современном обществе предпочитают умалчивать. Бедность. Голод. Дети, которые не знают, что такое школа.

— Такое и у нас в стране есть.

— Да. Я бы и по нашей поездил. Может быть, когда-нибудь решусь на такой трип.

— Такое непросто снимать. Мне так кажется, эмоционально тяжело. Лучше уж смеющиеся пары в любви. Это же так прекрасно. Красивая девушка, красивый мужчина — на пороге создания ячейки общества, — мечтательно прикрываю глаза.

— Любовь — это прекрасно, только когда она взаимна, Лена. Часто двое любящих людей не совпадают друг с другом, как частички пазла. Что-то постоянно мешает им быть вместе. Обстоятельства, другие люди или собственные комплексы.

— И что тогда?

— Тогда они прекращают эти болезненные отношения. Встречают кого-то другого и выскакивают замуж или женятся, почти не думая, лишь бы не болело. Лишь бы кто-то любил тебя, а не ты.

Приподняв голову, внимательно вглядываюсь в красивое лицо Ромы. Он серьёзно рассматривает меня в ответ, не отводя глаз. Сердце колотится как бешеное. Даже дышать трудно.

— У тебя всё ещё болит? — еле шевелю губами.

— Уже нет.

— Это хорошо. Да? У меня тоже уже не болит. После Куликова. А знаешь, как болело? На куски рвало. Вот прямо так, как ты описываешь, — бормочу, пряча взгляд. — Не все люди подходят друг другу. Но выжить можно.

— Можно.

Медленно выпутываюсь из объятий Ромы и поднимаюсь на ноги. Он не останавливает меня, продолжая сидеть на хлипком садовом стуле. Внимательно и с любопытством смотрит снизу вверх, складывая руки на груди. Доволен, видимо, как его философия о любви больно ударила по мне. Его за пару недель до свадьбы не бросали. Мне ли не знать, что такое, когда «болит».

Отряхиваю с шорт невидимые пылинки и чешу коленку, на которой зудит комариный укус. Магия романтичного и семейного вечера растаяла как дым от костра на ветру.

Мне хочется заорать на Рому и сказать, что сейчас мне в десять тысяч раз больнее, чем когда меня бросил Куликов. Просто знать, что Дроздов, оказывается, до одури любил свою Филатову и собирался на ней жениться. А потом подвернулась я. Мало ли что у них там произошло? Может быть, если бы не наш ненастоящий союз, он сейчас был бы счастлив с Таней.

Целовал её за сараем и отгонял комаров.

Не болит у него.

А у меня болит.

Господи, какая же я идиотка!

Почему опять влюбилась в самого неподходящего парня на свете?

Меня словно изрешетили десятками пуль. Ломит слева под рёбрами, отдавая ноющей колющей болью. Болит не только тело, но и душа. Наизнанку выворачивает, и виной этому не слишком большая порция шашлыка с овощным салатом, а наглая физиономия красавчика Дроздова.

— Ты куда? — интересуется Рома.

— Хочу проверить, как там Зоя.

— Что её проверять? Я и отсюда вижу твою принцессу. Спит. Не трогай её.

— А я хочу тронуть. Не указывай мне, что делать, — огрызнувшись, обнимаю себя на плечи и отворачиваюсь.

Дроздов усмехается, растягивая губы. Опускает глаза, а потом вновь вскидывает на меня. В его взгляде пляшут веселье и дурачество. А я уже не на шутку завелась, так, что хочется что-нибудь сломать.

— У-у-у, не завидую брат, — как-то не вовремя решает влезть в наш разговор Лекс.

Круто оборачиваюсь к парню, меча в него молнии из глаз. Лёша приподнимает плечи, пытаясь втянуть голову.

— Что ты сказал?

— Я пошутил, Леночка. Ты будешь самой милой женой на свете. Моему брату очень с тобой повезло.

— Именно так, — поддакивает старший Дроздов.

Уголки его губ подрагивают от смеха. Мой папа уже в голос гогочет, а мамы переглядываются друг с другом, пряча улыбки.

— Лена у нас всегда характерная была. С ней никогда не скучно, как выдумает что-нибудь… — негромко произносит мама, привлекая внимание моей будущей свекрови. — Вот например: было ей три года, и у нас постоянно свет в доме стал выключаться. Пробки вырубало. Мы уже и электриков вызывали, и Сан Саныч что-то поменял в счётчике. Ничего не помогало. А оказалось, наша Леночка пинцет в розетку вставила и завалила её своими игрушками.

— Да вы что?

— Ма-а-а-ма-а, — стону, пряча лицо в ладони.

Теперь я понимаю, что чувствовал Рома несколькими минутами ранее, когда Марина Николаевна выдавала нам его детские секреты. Смущение.

— Как её током не ударило, до сих пор не понимаю. И вот во всём она такая была. Куда ей надо, обязательно пролезет.

— Ничего не меняется, да, Канарейкина? — улыбается Дроздов и похлопывает себя по коленке, предлагая мне вернуться на место.

Фыркнув, задираю нос повыше и отгоняю очередного толстого комара. В моей душе всё ещё зияет рана размером с Мариинскую впадину. Ощущаю себя второсортной заменой сушеной вобле. Потому что я совсем не вобла, а неопытная скумбрия. В некоторых местах ещё и с жирком.

Забираю у Марины Николаевны Зою и укладываю малышку на себя, придерживая за спинку. Она спит, пуская слюни на моё плечо и причмокивает. Пока родители, на радость Дроздову, выдают пару приколов из моего детства. Рома слушает с неподдельным интересом и смеётся, запрокинув голову, когда очередь доходит до истории, где я неделю имитировала хромоту, лишь бы получить своё.

Может, мне и сейчас нужно прикинуться, что у меня болит сердце и частит пульс, лишь бы получить Рому себе? Целиком и полностью. Без маячащей бывшей за спиной. У неё, в отличие от меня, есть преимущество. Она останется рядом, у них за плечами два года постоянных отношений вместо наших двух недель и семи глубоких поцелуев. Да, я веду подсчёт.

— Леночка, всё готово к вашему торжеству? — спрашивает Марина Николаевна, опустив ко мне голову.

Её кудрявая чёлка щекочет мой лоб. Я не сразу понимаю, о чём речь, и несколько секунд бездумно таращусь в её добрые карие глаза, отмечая, как они с Ромой похожи.

Тот же прямой нос и ямочка на волевом подбородке. Они даже мимикой похожи и жестами. Интересно, когда Зоя вырастет, она тоже неосознанно будет копировать меня?

— Почти. Я пока не нашла платье.

— Уже пора, совсем немного осталось. А где вы будете жить? У Ромы в квартире? Не тесновато будет вам втроём?

Судорожно сглотнув, кидаю быстрый взгляд на Дроздова. Мы ещё не успели обсудить эту часть легенды, и я боюсь сболтнуть лишнего.

Рома, будто почувствовав, что мне нужна помощь, поднимается на ноги и собирается пересечь лужайку, но мой папа словно специально перехватывает его. Придётся отдуваться одной.

Интересно: Рома знакомил Филатову со своей семьей? Была она вхожа в его дом? Может быть, даже пекла пироги на кухне его мамы? Образ воблы никуда не испаряется из моей головы, а только крепче там оседает.

— Пока не знаю. Наверное, решим это после, — мямлю не очень уверенно. Марина Николаевна смотрит на меня слегка озадаченно:

— Как же так? Нужно решить уже сейчас. Молодая семья должна жить отдельно, особенно в первое время после свадьбы. Вы же не жили вместе?

— Не успели.

— Ой, я вообще как подумаю, что у вас всё так быстро закрутилось! Ещё недавно Рома и слышать ничего о женитьбе не хотел. А я ему говорила: если не женится сейчас, потом холостяком полжизни проходит. Люди очень привыкают к одиночеству. Та ещё зараза. Потом никого к себе подпускать ближе чем на пару метров не хочется. По себе знаю.

— Рома долго был одинок?

— Нет. У него была девушка, — понизив голос произносит Марина Николаевна и, обернувшись, проверяет, не слышит ли нас её сын. — Они встречались несколько лет, но он нас так и не познакомил. Тебе не стоит волноваться на её счёт, милая. Рома никогда никого не приводил в нашу семью, ты первая. А это уже о многом говорит.

— Я надеюсь, — шепчу неуверенно.

Потому что червяк сомнений и ревности прочно уселся у меня внутри, подпитываемый моими личными комплексами неполноценности. Филатова в моей голове нахально усмехается и устраивается поудобнее, показывая, что не собирается никуда уходить.

— Что-то засиделись мы, Марина. Пора и честь знать, — говорит папа и похлопывает себя по карманам в поисках ключей от машины.

— Да бросьте вы. Посидите ещё. В доме есть спальные места, все разместимся.

— Моя спина хочет домой к матрасу, который помнит каждый позвонок и грыжу, — хохочет папа и приобнимет маму. — Теперь ждём вас полным составом к нам в гости.

Дачи не имеем, но трёхкомнатной квартирой похвастаемся.

— Папа! — возмущенно пищу, но меня никто не слушает.

Родители довольны знакомством. Обнимаются как родные, расцеловывая в щёки зардевшуюся Марину Николаевну.

— Вас отвезти? — Рома оказывается рядом и подаёт мне руку, помогая подняться.

— На чём? Ты же продал байк?

— Маму на байке я не катал. У нас для этих случаев есть машина.

— И где она?

Дроздов указывает на небольшой гараж — пристройку к дому. Там и правда припаркован какой-то автомобиль. Его почти скрывает навес и разросшийся куст чёрной смородины.

— Не надо, Ром. Я с родителями.

— Мы могли бы заехать ко мне, и я бы вернул тебя завтра, в целости и сохранности, — наклонив голову набок, шепчет искуситель Дроздов.

Часть меня кричит и вопит «за», а другая, та, в которой уже вовсю орудует червь сомнений в нормальности наших отношений и чувств Ромы, отвечает категорическое «нет». И я слушаю её.

Дроздов, если и расстроен отказом, то умело это скрывает. Провожает нас до машины, помогает усадить в автокресло чумазую Зою и тянется поцеловать. Наши родители дружно делают вид, что их интересует покосившийся деревянный забор, и только Лекс смотрит на нас с лёгким отвращением.

В последний момент что-то щёлкает внутри меня, и я отворачиваюсь. Губы Ромы мажут по щеке, и он отстраняется. Старается заглянуть в мои глаза, но я и тут игнорирую его, опуская ресницы.

— Мне никогда тебя не понять, Канарейкина, — слышу усталый вдох, перед тем как юркнуть в душный салон машины.