Глава 22

Скоро Новый год, это чувствовалось в воздухе так же ясно, как холод, щиплющий кожу, стоило выйти на улицу. Атлас медленно погружался в зимнюю тишину. В коридорах уже пахло мандаринами и чем-то сладким из столовой, а на досках объявлений появлялись расписания каникул, напоминая, совсем скоро все разъедутся по домам.

Суета становилась какой-то особенной, не учебной, а предвкушающей. Кто-то обсуждал билеты на поезд, кто-то паковал чемоданы, смеялся громче обычного, будто хотел унести с собой побольше воспоминаний. Комнаты постепенно пустели, двери всё чаще оставались закрытыми, и шаги эхом разносились по длинным коридорам.

Зимний Атлас был красив по-своему, строгий, укутанный в снег, с высокими окнами, за которыми медленно кружились крупные хлопья. Вечерами во дворе зажигались гирлянды, и их мягкий свет ложился на белые дорожки, превращая всё вокруг в тихую открытку. Деревья стояли неподвижно, в серебряном инее, а воздух казался прозрачным и звенящим.

Я приняла правила игры. Если ледяной принц хотел тишины, он её получил. Я методично вычеркивала его из своего окружения. Я перестала ходить на ужины, чтобы не видеть, как он демонстративно смеется в окружении своих новых поклонниц. Я больше не поднимала головы, проходя по коридорам, изучая рисунок на полу так, будто от этого зависела моя жизнь.

Я понимала, что он, сволочь. Высокомерный, самовлюбленный подонок. Мой разум презирал его. Но моё тело, оно жило своей, отдельной от мозга, постыдной жизнью.

Ночи в Атласе стали моим персональным адом. Когда гас свет, а за окном только ледяной ветер царапал стекла, стены комнаты сжимались, оставляя меня один на один с этой удушающей жаждой. Я закрывала глаза, и реальность истончалась, вместо тишины я слышала его рваное дыхание, а в воздухе, казалось, разливался запах его парфюма.

Я ненавидела себя за то, что сейчас делаю, но пальцы уже жили своей жизнью.

Мои руки скользили по телу, и я до боли зажмуривалась, заставляя себя поверить, что это его ладони широкие, властные, грубые, сминают мою кожу. Я представляла, как Клим смотрит на меня своим тяжелым взглядом, от которого внутри всё плавится.

Я вела кончиками пальцев по шее, ниже, к ключицам, имитируя его собственническую манеру прикасаться, будто он оставляет на мне клеймо. Мои ладони опускались к груди, и я выгибалась на простынях, ловя ртом воздух, потому что воображение рисовало его губы, его резкие укусы. Я шептала его имя в пустую темноту, и это было похоже на бред.

Когда пальцы спускались еще ниже, в самый эпицентр этой ноющей, невыносимой пульсации, я представляла, как он прижимает мои запястья к кровати, не давая пошевелиться. Моё дыхание становилось рваным, а всхлипы тонули в подушке. Я трогала себя так, как хотел бы он, требовательно, почти зло, высекая искры из собственного тела. Каждое движение было пропитано этим позорным, лихорадочным желанием, которое он пробудил и бросил.

В момент, когда накатывала волна, я видела перед собой его лицо, ту самую безумную усмешку и глаза, полные торжества. Я сгорала в этом фантомном огне, содрогаясь от оргазма, который приносил лишь секундное облегчение, а потом еще более глубокое чувство пустоты.

Я понимала, что просто им одержима. Мне нужно было быть холодной, беспристрастной, чтобы растоптать его. Но в итоге, я топталась по себе самой, по своей адекватности, по своим чувствам. Играя в беспристрастность, не могла отвести от него взгляд, когда он не видел. Также, как и сейчас.

Он стоял у огромного панорамного окна в библиотеке. Один. Без своей свиты. В черном свитере с высоким горлом, на фоне белого безумия за стеклом.

Клим стоял спиной ко мне, и я, пользуясь его минутным одиночеством, позволила себе то, от чего воздерживалась неделями. Я жадно, почти до боли в глазах, впилась взглядом в его фигуру.

Мой взгляд скользил по его широким плечам, обтянутым черной тканью свитера, и я физически чувствовала, как внутри всё начинает плавиться. Я представляла, как эта ткань ощущается под моими ладонями, как под ней перекатываются мышцы. Вниз, к его узким бедрам, к рукам, которые лениво покоились на подоконнике. Я смотрела на его длинные пальцы и вспоминала как они умеют находить самые уязвимые точки на моем теле.

Моё дыхание стало глубоким и влажным. Я чувствовала, как бра неприятно натирает соски , ставшие твердыми от одного только взгляда на его затылок. Между ног разлилась знакомая, позорная тяжесть, та самая ноющая пульсация, которая мучила меня по ночам. Я буквально пожирала его глазами, представляя, как он сейчас развернется, сорвет с меня одежду и прижмет к этому холодному окну, вбиваясь в меня со всей своей яростью.

И в этот момент он обернулся.

Резко, словно мой взгляд физически коснулся его кожи. Я не успела спрятаться. Я стояла, застигнутая на месте преступления, с расширенными зрачками и губами, которые непроизвольно приоткрылись, ловя воздух. Мой румянец был не от смущения, это был лихорадочный жар возбуждения, который невозможно было скрыть.

Клим замер. Его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, медленно прошлись по моему лицу. Он не усмехнулся. Вместо этого его ноздри чуть расширились, улавливая мой сбитый ритм. Он опустил взгляд ниже, на мою грудь, которая ходила ходуном, на мои пальцы, судорожно вцепившиеся в учебники.

Он читал меня как порнографический роман. Он видел всё, и то, как я дрожу, и то, как намокла ткань моего белья под его тяжелым, сканирующим взглядом. Его взгляд задержался на моих бедрах, и я почти почувствовала этот напор, словно он уже раздевал меня прямо здесь.

Я развернулась на каблуках и пошла прочь через пустой холл.

Я не оборачивалась. Только когда за мной закрылась тяжелая дверь лестничного пролета, я прислонилась к холодной стене и заставила себя дышать. Тело всё ещё выло от нереализованного желания, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояло его лицо.

Я ушла. Но я знала, что сегодня ночью в моей комнате его образ вернется с новой силой, и бороться с собой станет ещё невыносимее.

Я больше не ходила на его игры. Просто в какой-то момент я поймала себя на мысли, что снова стою у ограждения, делаю вид, что мне скучно, а сама считаю секунды до его выхода на поле, и мне стало противно от самой себя.

На следующий матч я не пошла.

Потом ещё раз.

Сначала было странно, как будто я пропускаю что-то обязательное, как лекцию или экзамен. В дни игр весь Атлас жил этим, коридоры пустели, из окон тянуло шумом, криками, гулом трибун. Даже воздух казался вибрирующим, как перед грозой.

А я оставалась.

Сидела в библиотеке дольше обычного, листала конспекты, не понимая ни слова. Бродила по почти пустым коридорам, слушая, как где-то далеко хлопают двери и эхом отдаются шаги. Иногда спускалась в столовую и медленно пила чай, который успевал остыть, пока я смотрела в одну точку.

Я знала, если пойду буду смотреть только на него.

Как он выходит на поле, как лениво потягивается, как поправляет перчатки, как двигается, уверенно, раздражающе спокойно, будто всё вокруг принадлежит ему по праву.

И он это почувствует.

А я больше не собиралась давать ему эту власть.

Передо мной лежала толстая антистресс-раскраска, какие-то бесконечные узоры, листья, переплетающиеся линии, которые требовали только одного, механически водить карандашом и ни о чём не думать. Я выбрала холодные цвета, серо-голубой, пыльно-зелёный и аккуратно закрашивала сегмент за сегментом, будто штрихами могла навести порядок внутри себя.

Телефон тихо завибрировал.

Аня:

Кто-то сегодня в ударе. Или не в духе, с какой стороны посмотреть. По трибунам почти перестал шарить глазами. Привыкает мальчик к твоему отсутствию.

Я скользнула взглядом по экрану, задержалась на слове привыкает, хмыкнула беззвучно и положила телефон рядом, даже не открывая чат. Карандаш снова коснулся бумаги. Линии. Узор. Тишина.

Прошло минут сорок может, больше, я потеряла счёт времени.

Телефон снова дрогнул.

Аня:

Его удалили с поля. За грубую игру. Неадекват он, конечно, тот ещё.

Я на секунду замерла, но потом просто провела штрих чуть сильнее, заполняя очередной фрагмент. Сердце сделало короткий скачок, и затихло.

Ну удалили и удалили. Его проблемы.

Я пыталась рассуждать спокойно, он всегда был таким резким, вспыльчивым, уверенным, что мир обязан подстраиваться под его настроение. Ничего нового. Ничего, что должно меня касаться.

Я снова уткнулась в раскраску, ведя линию вдоль витиеватого орнамента.

И вдруг, резкий хлопок.

Я дёрнулась так, что карандаш оставил кривую царапину через аккуратный узор.

В окно, прямо напротив моего стола, ударился снежок, рассыпался белыми хлопьями по стеклу.

Я подняла голову.

Он стоял на улице.

Клим.

Прямо под окном, чуть в стороне от дорожки, где уже протоптали тёмную полосу в снегу. В руке шлем, который он держал небрежно, будто забыл, что вообще держит. Он был одет слишком легко для зимы, тонкая игровая форма прилипла к телу, подчеркивая плечи и грудь, на шее расстёгнутый ворот.

Волосы были влажные, растрёпанные, словно он только что сорвал шлем, тёмные пряди прилипали к вискам и лбу. Щёки чуть покрасневшие от холода и игры, губы приоткрыты, дыхание тяжёлое. От него даже через стекло веяло той самой смесью. Мороз, адреналин, пот после матча.

Он смотрел прямо на меня.

Я не шевелилась. Только чувствовала, как внутри медленно поднимается знакомое напряжение, тонкая струна, натянутая до предела.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд, которые растянулись почти до вечности.

Потом он чуть наклонил голову, едва заметно и развернулся.

Я видела, как он быстро пересёк двор, толкнул дверь входа.

Сердце ударило сильнее.

Он идёт сюда.

Прямо ко мне.

Я не оборачивалась. Я сжимала карандаш так сильно, что грифель хрустнул, оставляя на бумаге жирную некрасивую точку.

Шаги. Тяжелые, гулкие шаги бутс по паркету. Остановились прямо за моей спиной. Воздух вокруг меня мгновенно изменился, он стал горячим, влажным и пропитался тем самым запахом, от которого у меня по ночам сводило мышцы.

-Психическое отклонение, потянуло картинки разрисовывать?- ядовитый, злой тон.

Я медленно повернулась, вскидывая подбородок. Он выглядел дико. Спортивная джерси насквозь промокла, на скуле алела свежая царапина, а глаза, в них не было льда, там было серое, штормовое безумие.

-Решил сменить тактику, Клим? - ядовито выплюнула я, хотя сердце предательски пропустило удар. - А как же твой игнор?

Клим молчал. Он не стал язвить в ответ, не стал кричать. Он просто стоял вплотную, и я чувствовала, как от его промокшей формы исходит пар. Пришлось задрать голову, смотреть снизу вверх. Заставила себя сидеть, хотя ощущала его превосходство, из-за его положения. Его взгляд, медленно двинулся по моему лицу, будто он ощупывал меня физически. Он жадно задержался на моих глазах, спустился к губам, которые я закусила от волнения, и ниже к шее, где бешено колотилась жилка.

В этом взгляде не было нежности. Там была голая, злая потребность и то самое узнавание. Он видел мой румянец, видел, как дрожат мои пальцы, сжимающие сломанный карандаш. Он знал, что я чувствовала всё это время.

- Мне нужно сбросить напряжение, - его голос прозвучал так низко и хрипло, что у меня по спине пробежал электрический разряд. - Игра была паршивой.

Клим навис над столом, запирая меня своим телом. Небрежно положил шлем на мои рисунки.

- Я хочу трахнуть тебя, - выдохнул он мне прямо в губы. - Прямо сейчас. На этом самом столе, среди твоих дебильных раскрасок.

Слова Клима ударили наотмашь. Не признание, не извинение за тот яд, что он выливал на меня неделями, а просто сухая, животная констатация факта.

Меня затрясло. Но не от того желания, что мучило меня по ночам, а от обжигающей, черной ярости, которая в одно мгновение перечеркнула весь лихорадочный жар внизу живота.

-Трахнуть? - я прошипела это слово ему в самые губы, чувствуя, как от гнева немеют кончики пальцев.

Я резко оттолкнула его в грудь. Джерси была мокрой и холодной, но под ней перекатывались стальные мышцы. Он даже не пошатнулся, только сильнее вцепился пальцами в край стола, сминая мои раскраски.

-Ты совсем берега попутал в своем самолюбовании? Сначала ты смешиваешь меня с грязью, а теперь приходишь и предлагаешь ЭТО? Потому что у тебя игра была паршивой?

Я вскочила со стула, оказываясь с ним лицом к лицу. Мои глаза горели ненавистью.

- Да ты просто скотина, Клим. Высокомерная, наглая скотина, которая не видит вокруг себя людей.

Клим сузил глаза, его ноздри хищно раздулись. Он явно не ожидал такого отпора после того, как буквально минуту назад читал мое желание по расширенным зрачкам.

- Отойди от меня, - я чеканила каждое слово, хотя внутри всё клокотало. - Слышишь? Пойди в душ, остынь, найди себе какую-нибудь безмозглую идиотку, которая сочтет за честь стать твоей подстилкой на вечер. А ко мне, - я ткнула его пальцем в твердую грудь, - ко мне больше не смей подходить с такими предложениями. Ты мне противен. Твое отношение ко мне, противно.

Клим не отступил. Напротив, он перехватил мою руку, которой я тыкала в его грудь, и сжал запястье так сильно, что я вскрикнула.

- Мне плевать, что ты там чувствуешь, -выплюнул он, наклоняясь так близко, что его мокрые пряди коснулись моего лба. - Твоя противность, меня не волнует. Я хочу секс без обязательств. Конкретно от тебя. И ты мне это дашь.

Я открыла рот, чтобы выдать очередную тираду о его ничтожности, но он перебил меня коротким, сухим смешком, от которого по спине пробежал настоящий мороз.

- У меня есть одно любопытное видео, - он понизил голос до вкрадчивого шепота. - Клим Зарницкий трахает Николь Громову в душевой спортзала. Помнишь такое? Помнишь, как ты выгибалась и умоляла не останавливаться? Кадры получились на удивление четкими. Пришлось хорошо отвалить охранникам из службы безопасности, чтобы забрать этот шедевр в единственном экземпляре.

Мир вокруг меня качнулся. Библиотека с её запахом старой бумаги и зимней тишиной вдруг стала душной. Кровь отхлынула от лица, оставляя лишь звенящую пустоту в голове.

- Как думаешь, - Клим склонил голову набок, с наслаждением наблюдая за тем, как я бледнею, - оценит ли твой отец, если видео, на котором дерут его наследницу, будет гулять по сети? А твои новые «друзья»? Или Марк?

Я смотрела на него в абсолютном шоке и ужасе. Тот, кого я хотела, тот, о ком я бредила по ночам, сейчас хладнокровно уничтожал меня, используя мою же слабость как удавку. Это было не просто низко. Это было за гранью всего человеческого.

-Ты... ты не сделаешь этого, - прошептала я, чувствуя, как губы перестают слушаться.

- Полагаю, ответ «нет», - отрезал Клим, и его глаза сверкнули торжеством. - Рисковать ты не станешь. Поэтому, если нет возражений, прямо сейчас ты собираешь свои карандашики, идешь со мной в мою комнату и вылизываешь мой член до блеска.

Он грубо схватил меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои ледяные глаза.

-Ты ведь думала, что ты умнее меня ? Ты всерьез решила, что можешь играть в шахматы с тем, кто уже давно перевернул доску и поставил тебя раком? Я жду в своей комнате. Дверь будет открыта. Если через три минуты я не услышу твоих шагов, нажимай «обновить» в своей ленте новостей. Там будет на что посмотреть.

Он развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь. Его спина, прямая, мощная, победоносная,была последним, что я видела перед тем, как мои ноги окончательно подогнулись, и я рухнула на стул.