Глава 38

Лед под ним просто исчез.

Не провалился медленно, не треснул под тяжестью, он разошелся в разные стороны. Его голова мелькнула на поверхности, руки взметнулись, пытаясь ухватиться за край льда, но течение уже подхватило его, потащило под край трещины, и я увидела, как его пальцы скользят по мокрому льду, не находя опоры, как его затягивает под ледяную кромку, в эту черную, холодную бездну, которая не собиралась его отпускать.

- Клим! - заорала я, - Клим!

Я бросилась к пролому, упала на живот, протянула руки, но его уже не было на поверхности. Только мутная вода, которая плескалась в разломе, и пузыри воздуха, которые поднимались из глубины и лопались, лопались, лопались, отсчитывая секунды его жизни.

- Клим! - кричала я, и голос мой разрывал тишину, но вода была безмолвна.

Я сунула руки в ледяную воду, шарила вслепую, пытаясь нащупать хоть что-то, край его куртки, руку, но вода была пустой, холодной, бесконечной, и течение уносило его куда-то в сторону, под лед, в темноту, из которой не возвращаются.

Назар появился откуда-то сбоку, он бежал так быстро, что поскользнулся и упал, но тут же вскочил. Я слышала, как он кричит другим ребятам, чтобы несли веревки, чтобы бежали к трещине, чтобы вызывали спасателей, но все это было где-то далеко, а здесь, на краю этой черной дыры, была только я и вода, которая забирала его с каждой секундой все глубже.

- Он там, подо льдом! - закричала я Назару, показывая в ту сторону, куда ушло течение. - Течение потащило его туда!

Назар посмотрел туда, куда я показывала, и я увидела, как побелело его лицо, как расширились глаза, как он понял то, что я не хотела понимать, подледное течение, это почти всегда смертный приговор.

- Веревку! - заорал он, срывая с себя куртку. - Давайте быстрее!

Кто-то из ребят подбежал с мотком альпинистской веревки, и Назар на ходу обвязывался, я видела, как дрожат его руки, как он торопится, как каждое движение дается ему с трудом, потому что он понимает, что каждая секунда может стать последней.

- Я ныряю, - сказал он, и в его голосе не было страха, только холодная, жесткая решимость. - Держите веревку. Как дерну, тащите.

- Назар, там течение, - сказал кто-то, и голос этого парня дрожал. - Ты не найдешь его, там темно, там...

- Заткнись! - рявкнул Назар и прыгнул в воду.

Я смотрела, как вода сомкнулась над ним, как веревка поползла вниз, как ребята держали ее, перебирая руками, и я считала секунды, которые тянулись бесконечно, и ничего не было в этом мире важнее надежды, которая таяла с каждой секундой.

Десять секунд. Двадцать. Полминуты. Я не дышала. Я не моргала. Я смотрела на черную гладь и ждала, когда Назар вынырнет, с ним или без него.

Веревка дернулась.

- Тащи! - закричал кто-то, и ребята начали тянуть, выбирая веревку метр за метром, и я видела, как напряглись их лица, как руки скользили по мокрой длине, как они боролись с тяжестью и течением, которое пыталось отнять у них то, что они вытягивали из глубины.

Из воды показалась голова Назара, он хватал ртом воздух, кашлял, отплевывался, но его руки держали что-то тяжелое, безжизненное, и я не сразу поняла, что это Клим, что он нашел его, что он вытащил его из-под льда, что течение не успело унести его слишком далеко.

- Помогите! -закричал Назар, и ребята бросились к воде, хватая Клима за куртку, за руки, за все, до чего могли дотянуться. Они вытащили его, а я подползла к нему, увидела его лицо, белое, с синими губами, с закрытыми глазами, он не дышал.

- Клим! - я схватила его за плечи, трясла, била по щекам, но он не реагировал, и его тело было холодным, слишком холодным. - Клим, пожалуйста, дыши, дыши!

Назар выбрался на лед, он кашлял, его трясло, но он оттолкнул меня, опустился на колени рядом с Климом и начал делать искусственное дыхание вдох, нажатие на грудь, вдох, нажатие. Я смотрела на его руки, которые ритмично давили на грудную клетку, и на лицо Клима, которое оставалось серым, равнодушным, неживым.

- Давай, давай, - бормотал Назар, и в его голосе было что-то упрямое, отчаянное. - Ты не смеешь, ты не смеешь, слышишь? Давай!

И вдруг Клим закашлялся.

Это был не кашель, а какой-то хрип, спазм, судорога, которая сотрясла все его тело, из его рта хлынула вода,он пытался вдохнуть, но не мог, и я перевернула его на бок, помогая.

- Дыши, - шептала я, и слезы текли по щекам, замерзая на ветру. - Дыши, Клим, дыши.

Наконец он сделал вдох.

Глубокий, судорожный, рваный, и за ним еще один, и еще, я чувствовала, как его тело содрогается от кашля и дрожи, как он пытается согнуться, сжаться, защититься от холода, который проник внутрь, в легкие, в кровь, в каждую клетку.

- Надо в палатку, - сказал Назар, и голос его был срывающимся, руки тряслись, но он уже отдавал команды. - Тащите его, быстро, там грелки, спальники, водку, все тащите!

Клима подняли, он был почти без сознания, ноги не держали, голова моталась. Я шла рядом, держала его руку, говорила какие-то глупые, бессмысленные слова, которые он не слышал, но мне нужно было их говорить. Чтобы не сойти с ума, чтобы верить, что он жив, что он дышит, что он сейчас в палатке согреется и откроет глаза.

В палатке было жарко, натоплено, нас встретили испуганные лица. Клима уложили на спальник, начали стягивать с него мокрую одежду. Я видела его тело белое, с синюшным отливом, покрытое мурашками, и оно не дрожало, и это было страшно, потому что дрожь, это признак того, что организм борется, а если дрожи нет, значит, организм сдался.

- Растирайте, - сказал кто-то, и ребята начали растирать его полотенцами, руками, всем, чем могли, и я сидела рядом, держала его холодную, безжизненную руку и смотрела на его лицо, которое казалось восковым, неживым.

- Клим, - шептала я, а слезы капали на его пальцы. - Клим, вернись, пожалуйста, вернись.

Он не открывал глаза, но его пальцы чуть-чуть шевельнулись, сжали мою руку. Я почувствовала эту слабую, почти неощутимую силу, и заплакала сильнее от облегчения, от радости, от надежды, которая вспыхнула с новой силой.

- Он шевелится! - закричала я, и Назар подскочил к нам, посмотрел на руку Клима, на его лицо, я увидела, как его глаза наполняются слезами, которые он сдерживал, стиснув зубы.

- Живучий, - сказал он хрипло.

Клима закутали в спальники, обложили грелками, сунули в руки кружку с горячей водой. Но он не мог пить, зубы стучали, руки тряслись, я держала кружку, помогала ему сделать глоток. Он смотрел на меня мутными, ничего не понимающими глазами, но я видела, как он медленно возвращается, как цвет возвращается к его лицу, как начинается дрожь мелкая, болезненная.

- Ты как? - спросила я, когда он смог сделать несколько глотков и перестал кашлять.

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на улыбку, такую слабую, такую измученную.

- Жить буду, - прохрипел он, голос был чужим, хриплым.

Я сидела рядом, держала его руку, смотрела, как он дышит и считала каждый вдох, каждый выдох, каждую секунду, которая возвращала его мне.

Назар сидел в углу палатки, закутанный в одеяла, пил горячий чай из кружки, и я видела, как его руки все еще дрожат. Не от холода, от пережитого ужаса, от того, что он чуть не потерял друга, от того, что он нырял в ледяную воду и шарил в темноте, пока не наткнулся на тело Клима.

- Спасибо, - сказала я, глядя на него. - Ты спас его.

- Он бы и сам выплыл, - ответил Назар, отводя взгляд. - Я просто помог немного.

- Не выплыл бы, - сказал Клим.

В палатке повисла тишина, и я чувствовала, как тяжело всем, кто был здесь, как каждый осознает, насколько близка была трагедия.

Я посмотрела на Клима, на его лицо, на котором медленно проступал цвет, на его руки, которые начинали розоветь, и чувствовала, как страх отпускает, как уходит паника, как возвращается способность думать и дышать.

- Ты дурак, - сказала я тихо. - Дурак, идиот, придурок.

- Я понял, - он открыл глаза и посмотрел на меня, в его взгляде было столько тепла, столько благодарности, столько того, что он никогда не умел выражать словами, что я снова заплакала, и он вытер мои слезы ледяными, дрожащими пальцами, это прикосновение было нежнее всех поцелуев на свете.

- Не плачь, - сказал он. - Я же живой.

- Знаю, - всхлипнула я. - Поэтому и плачу.

Он усмехнулся, и я увидела, как он устал. Как силы покидают его, как глаза закрываются сами собой. Я придвинулась ближе, обняла его, чувствуя, как его тело согревается, как дрожь постепенно утихает, как дыхание становится глубже и спокойнее.

- Отдыхай, - прошептала я, и он кивнул, не открывая глаз.

А ночью ему стало хуже.