Глава 5

Наши дни.

Самолет коснулся полосы так мягко, что я почти не заметила момента приземления. Москва встретила меня серым, промокшим небом, которое казалось еще более угрюмым после лондонской осени.

Мама стояла в VIP-терминале, безупречная, в пальто цвета графита, с неизменной ниткой жемчуга на шее. Мои родители, Громовы, были людьми старой закалки. Отец, владелец крупнейшего страхового холдинга, человек, который верил только фактам и цифрам. Мама , искусствовед, которая всю жизнь превращала наш дом в подобие музея. У нас не было принято истерить или жаловаться. Только достоинство. Только фасад.

-Николь, ты выглядишь уставшей,- мама прикоснулась своей сухой ладонью к моей щеке. - Марк звонил отцу. Он сказал, что ты приняла решение остаться в Лондоне навсегда.

- Марк много чего говорит, мама, - я отстранилась и направилась к выходу, где водитель уже грузил мои чемоданы. -Марк теперь в прошлом.

Дом на Новой Риге встретил меня запахом полированного дерева и холодным ароматом лилий. Я поднялась на второй этаж, толкнула тяжелую дверь в свою комнату. Всё было на местах, нежно-пастельные стены, стеллажи с книгами, которые я не открывала годами, и огромное зеркало в позолоченной раме.

Я упала на кровать, не снимая обуви. Телефон в сумке вибрировал от сообщений. Посмотрела, что прислали.

«Ник, ты в Москве? Марк в "Марокко" с этой своей... Мы идем мстить?

Я смотрела в потолок, на тяжелую хрустальную люстру, которая сейчас казалась мне скульптурой из застывших слез. Сообщения продолжали сыпаться, заставляя телефон подпрыгивать на покрывале.

«Ник, ты видела сторис Лины? Она выложила его руку на своем колене. Тварь!» «Зарницкий совсем берега попутал. Говорят, он лично настоял, чтобы тебя не звали на открытие сезона. »

«Мы его уничтожим».

Я горько усмехнулась. Мои подруги, бабочки-однодневки, чей максимум ,не поздороваться с кем-то в лобби отеля или написать язвительный комментарий с фейкового аккаунта. Они не понимали, что Клим Зарницкий это не человек, которого можно отменить. Это стихийное бедствие.

Я встала с кровати и подошла к зеркалу. Позолоченная рама, доставшаяся мне от прабабушки, всегда казалась мне символом преемственности и силы. Но сейчас в ней отражалась чужачка. Идеальный тон лица, помада цвета пыльной розы, кашемировый свитер, стоящий как подержанный автомобиль. Красивая обертка.

В свои двадцать лет я была именно такой, какой меня хотел видеть отец, статусным вложением. Типичная дочь Громова. Я рассматривала свою внешность отстраненно, словно это был манекен. Темные, почти черные волосы, густые, всегда идеально вытянутые утюжком, лежали волосок к волоску. Мама называла этот цвет горьким шоколадом, а я видела в зеркале просто глубокую, холодную тень, которая подчеркивала мою болезненную бледность.

У меня были темные глаза, которые в слабом свете комнаты казались почти черными, и прямые брови. Лицо еще сохраняло детскую мягкость в линии подбородка, но скулы уже проступили, острые, жесткие, как у отца. Я была высокой и неестественно худой, из тех девушек, на которых любая одежда сидит как на вешалке из дорогого бутика.

Я стерла помаду салфеткой. Под ней показались мои настоящие губы, бледные и покусанные от вечного внутреннего напряжения. Все эти двадцать лет меня учили правильно сидеть, правильно молчать и правильно улыбаться нужным людям. Моя внешность была моей броней, и Клим Зарницкий стал первым человеком, который не просто пробил эту броню, а проигнорировал её существование.

Я посмотрела на свои руки. Тонкие запястья, аккуратный маникюр телесного цвета. Этими руками я никогда не делала ничего сложнее, чем перелистывание страниц или подпись на чеке.

-Обертка, - повторила я вслух. Голос прозвучал хрипло.

Я взяла с туалетного столика резинку и туго стянула волосы в хвост, открывая лицо целиком. Без этих мягких локонов я выглядела старше и злее. Взгляд стал жестким.

Я вышла из своей комнаты, когда тени от высоких сосен уже начали удлиняться, прорезая золотистый паркет коридоров нашего дома. Спускаясь по широкой мраморной лестнице, я ловила свое отражение в зеркалах. Прямая спина, подбородок чуть выше, чем нужно, и это выражение лица, которое я оттачивала годами.

Внизу, в малой столовой, уже царила та специфическая тишина, которая бывает в домах, где близость заменена этикетом. Отец сидел во главе длинного стола из темного ореха. Свет от тяжелой люстры блестел на его сединах и экране планшета, который он не выпускал из рук даже во время еды. Мама сидела напротив, медленно помешивая чай, ее взгляд был устремлен куда-то сквозь стену.

Мои шаги по ковру были бесшумными, но отец почувствовал мое присутствие. Атмосфера мгновенно сгустилась, превращаясь в густой кисель из невысказанных претензий. Громовы не любили перемен, а мое возвращение из Лондона без диплома, без внятных объяснений и что самое важное, без статуса невесты Марка, было для них вопиющим нарушением протокола. Сбоем в системе.

Я молча села на свое место. Горничная тут же поставила передо мной тарелку с прозрачным консоме.

-Значит, Лондон всё-таки закончен, -произнес отец, не поднимая глаз от биржевых сводок. Его голос был сухим, лишенным малейшего намека на родительское тепло. - Марк звонил мне утром. Он утверждает, что ты бросила учебу из-за эмоциональной нестабильности. Я рассчитывал, что ты выше этого, Николь. Громовым нужны люди, способные держать удар, а не те, кто бежит в кусты при первом же кризисе в отношениях.

Я сделала глоток воды, чувствуя, как внутри закипает азарт. Впервые за долгое время я точно знала, что делаю.

- Я не бросила учебу, папа, - ответила я, глядя прямо на него. - Я просто поняла, что британское образование слишком... декоративно. Оно учит манерам, но не учит выживать. Мне нужно нечто иное. Я перевожусь.

Отец наконец отложил планшет. Его взгляд, холодный и проницательный, обычно заставлял моих кавалеров заикаться и искать выход.

-И куда же? - мама вопросительно приподняла бровь, и в ее голосе прозвучала слабая надежда на что-то приличное, вроде МГИМО. - В Высшую школу экономики?

- Я подала документы в Атлас, -произнесла я.

В столовой воцарилась такая тишина, что стало слышно, как стучат часы над камином. Атлас, или официально Научно-исследовательский центр прикладной стратегии. Это не был университет в привычном понимании. Закрытый комплекс, спрятанный в глухих лесах Карелии, на берегу Ладожского озера.

Там не было факультетов дизайна или медиакоммуникаций. Там была «Теория игр», «Психологическое подавление» и «Аналитика катастроф». Там жили по уставу, в аскетичных бетонных кельях, без личных водителей и возможности вызвать доставку еды.

- Ты шутишь, -отрезал отец, и его глаза сузились. -Атлас -это место для тех, кто собирается управлять страной или теневыми секторами экономики. Это не место для двадцатилетней девочки, которая привыкла менять наряды трижды в день и рыдать из-за сломанного ногтя. Ты не выдержишь там и недели. Тебя сломают на первом же вступительном тесте, когда заставят провести сутки в лесу без спичек.

- Я уже прошла психологическое профилирование, папа. Мои баллы по стрессоустойчивости выше, чем у большинства их абитуриентов-мужчин, - я позволила себе тонкую, почти змеиную усмешку. - Я поступаю на факультет «Деструктивного анализа».

-Кто тебе вообще рассказал про это место? - мама выглядела по-настоящему испуганной. Ее идеальный мир, состоящий из вернисажей и благотворительных вечеров, только что дал трещину. -Это ведь не твой мир, Николь. Там... там учатся такие, как Клим.

Я медленно кивнула, смакуя этот момент.

-Именно. Клим Зарницкий. Он перевелся туда год назад. Сказал, что ему нужно отточить инструменты контроля перед тем, как занять кресло в совете директоров. Ему сейчас двадцать два,идеальный возраст, чтобы окончательно превратиться в машину.

Я сделала паузу, чувствуя, как имя Клима жжет язык.

Отец долго молчал, его пальцы мерно постукивали по столу. Я видела, как в его голове идет расчет рисков.

-Зарницкий в Атласе, легенда,- наконец произнес он. -В свои двадцать два он уже консультирует структуры безопасности. Он один из самых жестких студентов за всю историю центра. Николь, он сотрет тебя в порошок. Там нет Марка, который будет тебя защищать. Там вообще нет жалости. В Атласе на последнем курсе лучшим дают право ломать новичков. Ты понимаешь, к кому ты идешь в лапы? Он будет твоим законом. Он будет решать, спишь ты сегодня или бежишь десять километров по болотам. Он выжмет из тебя всё, чтобы доказать свою теорию о твоей никчемности.

Мама нервно поправила салфетку, ее голос дрогнул: - Олег прав. Я слышала от жены министра, чей сын там учится. Клим за прошлый семестр довел двоих парней до отчисления. Просто методично разрушил их уверенность в себе, шаг за шагом. Он видит людей, как обьекты для самоутверждения. Находит слабое звено и давит, пока всё не рухнет. А ты для него, после всей этой истории с Марком, одна сплошная слабость.

- Он считает, что у меня нет стержня, - я спокойно встретила взгляд отца. -Что я сделана из сахара и родительских денег.

-А разве это не так? -жестко перебил отец. -Ты идешь туда не учиться, Николь. Ты идешь туда, чтобы он доказал тебе свою правоту на глазах у всех. Это будет публичная казнь твоего эго.

- Пусть попробует, - я сжала вилку так, что металл больно врезался в ладонь. - Если он такой мастер находить слабые звенья, пусть поищет их у меня. Я больше не та кукла, которую можно отодвинуть в сторону, когда она надоела.

-Он не просто тебя отодвинет, - добавил отец, поднимаясь из-за стола. - Он превратит твою жизнь в методичный кошмар, просто чтобы посмотреть, как быстро ты сотрешь свои безупречные ногти в кровь, пытаясь выбраться оттуда.

Мама подошла ко мне и положила руку на плечо. Ее ладонь была ледяной. - Николь, Клим -это не Марк. Марка можно было очаровать. Клима можно только переиграть, а ты еще даже не знаешь правил. Он уже не человек, он часть этой системы. Безжалостный, эффективный и абсолютно равнодушный.

- Вот и отлично, - я встала, сбрасывая ее руку. - Равнодушие, это отличный фон для войны.

Я видела в глазах отца проблеск чего-то похожего на уважение, но оно тут же сменилось суровым скепсисом. -Хорошо. Я подпишу разрешение на перевод. Но запомни, если ты позвонишь мне через неделю и начнешь умолять забрать тебя оттуда, потому что там слишком сложно, я не подниму трубку.

- Я не позвоню, папа. Скорее Клим сам попросит тебя забрать меня, потому что я стану единственной переменной, которую его легендарный мозг не сможет просчитать.

Я вышла из столовой, чувствуя, как внутри всё вибрирует от ярости. Посмотрим. Обязательно посмотрим, за кем останется последнее слово.