Глава 12

— Слушай, а может взять тебя с собой? — изрекает Димка гениальную идею, отправляя в рот очередной ломтик картошки.

— Ну да, смешно.

Наверное, я скосорыливаю такое милое лицо, что друг непроизвольно заходится смехом.

— Ну здорово же. Оформим тебя как личного массажиста! Будешь мне массаж делать каждый день!

— Тебя несет, — резюмирую я весь тот бред, который прет из Димки уже почти час.

А все из-за поездки их команды на важный матч в столицу. Дима сказал, что уедут они почти на две недели, так как помимо игры их ждет несколько тренировок с каким-то супер тренером-шишкой. Ну и товарищеский матч с принимающей стороной. Короче я ничего в этом не понимаю, кроме того, что не увижу лучшего друга целых полмесяца. Поэтому мое нытье по этому поводу он прерывает походом в кафе накануне отъезда, где не перестает глупо шутить.

— Дим, не смешно, — отвечаю я снова на его очередное до невозможности бредовое предложение.

— Ну Вера, как тебя развеселить? Я уже час несу бред, а ты даже не улыбнешься.

— Мне весело, — говорю я и добавляю, — правда.

— Через две недели сходим в кино? Или в театр? А нет, наверняка же капитан закатит мега вечеринку по поводу нашей победы, пойдешь со мной?

— Вы еще даже не уехали, а ты уже празднуешь победу! — замечаю ему я.

— Ну конечно, неужели ты думаешь, что такая классная команда, как мы проиграем?

— Шансы есть всегда.

— Не каркай, женщина! Лучше пообещай, что встретишь меня.

— Ой нет, уволь. Я же не фанатка, чтобы у вуза автобус караулить.

— Вер, давай тебе что-нибудь еще закажем? — резко меняет тему Дима, заставая меня врасплох, — я вроде как тебя в кафе привел, а ты кроме чая и этой булки ничего и не заказала. И даже ее не ешь.

— Ничего не надо, спортсмен, я ее с собой возьму, сейчас не голодная.

Я действительно не чувствую голода, хотя с утра в моем желудке кроме хлебцев и обезжиренного йогурта ничего не было. К этому ощущение достаточно быстро привыкаешь, организм сам подстраивается под жесткий режим и голод исчезает.

— Вер, ты вообще ешь что-нибудь? — подозрительно спрашивает Дима, — в столовой ни разу не видел тебя с едой, только с чаем.

— Конечно ем! Просто мне нужно еды меньше, чем тебе, спортсмен, — отвечаю я, улыбаясь, тянусь через маленький столик к Диме и тыкаю пальцем в его раздувшуюся щеку — он по-детски набил рот еды и старательно пережевывает, однако в таком состоянии он крайне похож на хомяка.

Димка смотрит на меня недоверчиво, но, кажется, мой жест вызвал в нем хорошие эмоции, потому что он все-таки улыбнулся, а тема с моим питанием закрылась.

— Ты наелся? — еще двадцатью минутами позже спросила я, — может домой? Завтра у меня встреча с дипломником, нужно кое-какие таблички посчитать.

— Заучка, — бросает Димка, но говорит это по-доброму, поэтому я не обижаюсь.

Кафе, где мы сидели, располагается на третьем этаже местного торгового центра. После выхода из кафе мы с Димкой разделились — он отправился в спортивный магазин за новыми кросовками, а я в магазин техники за новыми наушниками. Мои старые скоропостижно скончались после того, как я утопила их в ванной. Гипермаркет техники находился в противоположной стороне от спортивного магазина в тупике, как часто бывает, поэтому пока я пересекала длиннющий коридор торгового центра, рассматривала витрины с выставленными в них манекенами.

И вдруг, повернув голову в другую сторону, я замечаю, что прямо навстречу мне идет Радецкий. Сначала, даже не признала, но мы слишком быстро двигались друг к другу, и через десяток шагов у меня уже не оставалось сомнений, что это он. Вот что делать в такой ситуации? Поздороваться? Или демонстративно пройти мимо? Или просто сделать вид, что не заметила, хотя он идет прямо на меня, как тут не заметишь, тем более своим видом он привлекает вообще все женское внимание вокруг себя. Вон молоденькие продавщицы из женского бутика ему в след пялятся и перешептываются. Интересно, он об этом догадывается?

До Марка остаются считанные метры, а я так и не решила, как себя вести, а он подходит все ближе, и вариант не заметить отпадает сам собой, потому что, как я его не замечу, если так открыто пялюсь?

— Привет, — сухо бросает он, и мне не остается ничего другого, кроме как бросить такое же сухое «привет».

Но к счастью, Радецкий, сам того не зная, решил мою проблему, хотя мне показалось странным, что он так себя повел. Ведь последние две недели в универе я и вздохнуть не могла, чтобы он этого не заметил.

Наши стычки стали такими частыми, что уже перестали быть интересными, мы пререкались друг с другом в любой удобный момент, это стало почти смыслом жизни, и каждая лишняя минута, прожитая без саркастичного слова в его сторону, заставляла испытывать некое чувство острой необходимости найти самодовольную рожу Радецкого и срочно ему нахамить.

Он с новой силой начал меня задирать, новые шутки, новые острые фразочки и обидные словечки, которые я стойко выдерживала и парировала не менее остро. Правда, с каждым днем делать это становилось все труднее, мозг не успевал придумывать такое количество хамских ответов. Марк уже две недели занимался тем, что беспрестанно меня травил. Только к нему присоединился еще и Мартынов, и теперь они вдвоем отравляли мне жизнь, правда второй цеплялся к бедной Ирке, но отвечать-то за нее приходилось мне, потому как она едва в обморок не падала от одного Мартыновского вида, а хамить двоим уже задача со звездочкой. На этой передовой я осталась в гордом одиночестве.

Димка находит меня на кассе, я расплачиваюсь за наушники, и мы вместе идем до моего дома. Он всю дорогу шутит, к счастью, не на тему своей поездки, и не о том, каким бы хитрым образом взять меня с собой, поэтому над этими шутками я искренне смеюсь. У подъезда я немного повисела у друга на шее, а он, в свою очередь, расцеловал меня в обе щеки, и только после этого мы расстались.

На следующий день в институте меня ждал новый поток издательств Радецкого. Он начал еще с первой пары, но там я еще честно терпела — всё-таки выспалась, настроение было хорошее, но после похода к дипломному оно резко упало, ведь все мои расчеты он нещадно забраковал, разъяснил мои ошибки и сказал все исправить. Жаль у него не было печати со штампом «Все фигня. Переделать!» — ой как она бы ему пригодилась в этот момент.

— Что, Ворона, Бог кусочек сыра не послал? — Радецкий стоял у меня над ухом и осыпал новыми смешными (как он полагал), а на самом деле дебильными шутками.

— Марк, отвали по-хорошему, — как попугай повторяла я, тщетно пытаясь не вступать в конфликт.

Но как назло к нему присоединился и Мартынов, и теперь они в два голоса доставали меня и несчастную Ирку, которая пару дней назад всерьез собиралась перевестись в другой университет. Для успокоения нервов делаю глоток крепкого кофе, но он, как назло, оказывается остывшим и от того мерзким на вкус.

— Плохое настроение, Ворона? Не выспалась? — он противно щурится, но тут же продолжает, — нет, не может быть. Если бы не выспалась, это означало бы, что Фролов тебя ночью радовал перед отъездом, а ты какая-то нервная, одним словом, недотраханная.

— Я думала, ты исчерпал весь свой запас тупости, но ты продолжаешь меня удивлять! — протянула я нарочито медленно, делая вид, что мне скучно от его напрасной болтовни.

— Рыжая, а ты чего притихла? — звучит от Мартынова из-за чего Ира мгновенно напрягается, — тоже недотрах? Так ты не стесняйся, обращайся!

— Мартынов, тупость и грубость твои синонимы! — он зыркнул в мою сторону, словно молнию метнул, но меня так просто не проймешь.

— Ну что же Фирсов так не справляется, — вновь берет слово Радецкий, — не девушка, а мегера.

— Радецкий, ты боишься я тебя позабуду, поэтому пытаешься меня достать на две недели вперед?

— Какая ты догадливая. Хочу, чтобы ты думала обо мне каждую ночь до моего возвращения.

— Я не любительница смотреть ужасы перед сном! — отвечаю я с нажимом, чеканя каждое слово. Мои нервы натянулись, как струна и грозили лопнуть в любую секунду.

— Скопцова, а ты будешь обо мне вспоминать? — снова встревает Мартынов и Иру взглядом сверлит так, будто всей душой ждет от нее ответа, который Ирка априори дать ему не сможет.

— Ежедневно, Мартынов. Наверное, даже свечки в церкви ставить будет на нечаянную радость. Представляешь, приезжает автобус, а тебя там нет!

— Воронова, и не надейтесь, — усмехается Марк, — через две недели мы снова будем в строю.

— Ну может хоть мячом в голову тебе попадет, тоже радостно!

— Поверь мне, что бы там не случилось, — Марк вдруг наклоняется к самому уху, я даже чувствую его дыхание, от которого начинает сводить тело, — я всегда к тебе вернусь, — говорит он едва слышно и от его голоса у меня по позвоночнику бежит волна напряжения, и что-то сжимается в узел в районе солнечного сплетения, когда он добавляет, — отовсюду.

Я знаю, что ответить, слова уже пришли в голову, но почему-то сижу и молчу, пытаюсь говорить, но слова застревают в горле. Через неимоверные усилия я все же произношу:

— Не разбивай мои надежды так нещадно, — но это уже не то. Это поздно. Радецкий уже успел заметить мою нерешительность.

— Рыжик, а давай ты меня на прощание поцелуешь? — мне искренне хочется запустить чем-нибудь в надоедливого Мартынова. Ирка, старательно не обращающая внимание на его реплики, едва не подпрыгивает от такого бреда.

— Ради Бога, Мартынов, — кривлюсь я, лишь представив что-то подобное, — целоваться с тобой можно только по ошибке или в хмельном угаре.

— Да заткнись ты! — взрывается Егор. Ну все! Я уже открыла рот, чтобы послать нахала на все знакомые мне направления, но меня перебил совершенно незнакомый мне голос:

— Отвали от меня! — я в полнейшем неверии оборачиваюсь на Ирку, ведь голос принадлежит именно ей, — я не знаю, как разговаривать с человеком, у которого слышно, как в голове воет ветер, а все мысли связаны только с той частью, которая находится между ног, но все же скажу, а ты уж попытайся осознать: я в тебе не заинтересована. Никак! Ни видеть тебя, ни разговаривать с тобой, ни обниматься, ни целоваться я не хочу! Ты мне противен! Господи, да меня от одного вида твоего переворачивает! Оставь меня в покое!

Мартынову, как и всем свидетелям этой сцены не заметно за высокими рядами, а я-то прекрасно вижу, какой крупной дрожью трясутся Ирины ладони. Даже представить не могу насколько сложно дается такой поступок ей, которая априори не склонна к агрессии и грубости. Она затихает так же резко, как и заговорила, стоит и смотрит на опешившего и явно уязвленного Мартынова. Ира растеряна, и, по всей видимости, не знает, что делать дальше. Она словно зависла, даже не моргает. Я беру ее за клокочущую ладонь и тяну вниз на лавочку, и только после этого она перестает напоминать фарфоровую куклу.

Предвкушая ответ белобрысого придурка, особенно припоминая то, что случилось в кафе, я инстинктивно чуть отодвигаюсь вглубь ряда, подальше от парней. Но, на мое удивление, да и на удивление публики, чье внимание мы вновь завоевали, Мартынов просто разворачивается и уходит. Он молча поднимается к верхним рядам и занимает там место рядом с Мишей, который по обыкновению не учувствует в наших перепалках, а лишь молча наблюдает за всем этим безумием свысока.

Замечательно, одной проблемой стало меньше, но остается еще одна, и она прямо сейчас стоит совсем близко, хоть руку протяни и явственно ощути ее присутствие, и ухмыляется, изводя мои и без того потрепанные нервы.

— Мне тоже выступить перед публикой, чтобы ты меня в покое оставил?

— На меня это не подействует, Ворона, ты же знаешь, — и вдруг он в наглую усаживается рядом со мной, на небольшие свободное пространство, лишь чудом умещая туда свою задницу, — как же ты останешься одна на эти две недели… — тянет Марк.

— Тебя это должно волновать меньше всего.

— Если ты уже такая нервная, — даже не дослушав меня, продолжает Радецкий, — что же будет через две недели? — зачем-то слушаю его полушепот, хотя не улавливаю к чему он ведет, — будешь ли ты кидаться на людей как злая псина, — Марк делает короткую паузу, и наконец выдает то, чего и следовало ожидать изначально, — или как текущая сучка?

Мое колено вдруг пронзает тысячи крошечных иголок, когда на него опускается огненная (или мне так кажется) ладонь Марка, и тут же эти иголки покрывают все бедро от того, что его рука стремительно поползла выше, нахально сжимая каждый сантиметр, попавшийся на пути. Я вспыхнула в ту секунду, когда последний звук слетел с его губ. Стаканчик с кофе оказался в моих руках раньше, чем я проанализировала свои действия — миг и пластиковая крышка звонко падает на деревянный пол, а темно-коричневая жижа струйками стекает с волос на лицо, шею и, бывший когда-то белоснежным, джемпер, напоминая шоколадный фонтан.

— Черт, — Марк подскакивает с места и ошалело стряхивает с головы коричневую жижу. Соринки гущи плотно осели на его волосах, намертво склеиваясь с ними, — горячо же!

— Правда? — наигранно удивляюсь я, — а мне показалось, что остыл.

— Ты еще ответишь за это, — бросает мне Радецкий на прощание.

И к счастью это были последние услышанные мною от него слова на следующие две недели.