Глава 15

На пару я возвращаюсь с чувством победителя. Антон Юрьевич, увидев меня, шутит:

— Что же Вы, Воронова такого натворили, что сам Эдуард Валентинович так ругался?

Я предвидела подобный вопрос, и ответ на него тоже подготовила заранее. Улыбнувшись самой милой улыбкой, елейным голосом произнесла:

— Это просто недоразумение, которое, к счастью, быстро разрешилось.

— Ну и хорошо, — соглашается преподаватель, не проявляя особого интереса к моему вопросу, — занимайте свое место.

Я прохожу к своему месту и намеренно не смотрю в сторону Радецкого, потому что боюсь выдать себя. Во мне душа клокочет от собственной смелости, ведь никогда прежде не переходила к действиям, и вот момент настал.

— Что случилось? — шепчет Ира, но я отмахиваюсь:

— Потом расскажу.

За что мне нравится Ирка — она все понимает и никогда не настаивает. Остаток пары она занята предметом, но стоит нам выйти из кабинета, как тут же бросается с расспросами.

— Радецкий — идиот, — резюмируя я все произошедшее, — подменил листы с моей работой на пошлые анекдоты. Я одним глазом пробежалась — едва сдержалась, чтоб ему в морду его спортивную не плюнуть. А представляешь, что с преподом было, когда он это увидел?

— И ведь этого стоило ожидать от него, — уверенно кивает Ирка, — почему ты папку не проверила?

— Сама не знаю. Наверное, чутье сбилось. Но ничего! Я уже придумала план мести и даже осуществила, — Ира смотрит на меня с подозрением, а я не томлю ее в ожидании, — скажем так, я вытащу наружу его истинное лицо!

— И что это должно означать? — обескуражено спрашивает она.

— Только то, что этот зеленый гоблин еще пожалеет о содеянном, — с чувством невероятного удовлетворения говорю я, — в то время, пока меня не было, я успела сходить в аптеку и купить зеленку, а после пройти в их раздевалку и добавить немного в его гель для душа.

Ирка задыхается от удивления, ее глаза расширяются, а на рот мгновенно опускается ладонь, явно сдерживающая льющиеся наружу звуки.

— Ты просто мой герой! — наконец выдает она, — а ты случайно не капнула пару капель в гель Мартынова? Ну чисто за компанию?

— Нет, подруга, прости, как-то не подумала.

— Жалко, — тянет Ирка, — я бы тоже порадовалась.

— Ну все еще впереди. Кстати говоря, — осторожно начинаю я, — мне Димка обмолвился, что Мартынов себя вел странно в их спортивных гастролях… — умолкаю и оцениваю реакцию Иры на мои слова. Она не то не расслышала, не то вовсе не поняла, или виду не подавала.

— Дима предположил, что он влюблен, — заканчиваю свою мысль и кошусь в сторону Ирки.

— Кто? — а нет, все слышала, судя по тому, как быстро среагировала на последнюю мою фразу, — Мартынов? Не смеши, ему не ведомы такие чувства.

— Полагаешь? А вдруг и его ледяное сердце растаяло?

— Не смеши, Вера! — излишне грубо отрезает она, — этот придурок не может испытывать таких чувств. Зачем вообще ты мне это говоришь? Какое мне до него дело?

— Ну может его поведение как-то связано…

— Нет, не связано! А если связано, то точно не со мной, и давай закроем тему! — фыркает Ирка.

Я покорно замолкаю, ведь, в сущности, и не мое это дело, что между этими двумя происходит. Но, кажется, Ирка успокоится не может.

— А что же с Радецким? — вдруг выдает она.

— А что с ним? — пришла моя очередь удивляться.

— Ну как же, цепляет тебя при каждом случае. Тоже влюбился?

— О нет, — я даже смеюсь от нереальности ее идеи, — у нас с ним особая связь. То, что есть между нами называется только одним словом — ненависть. Между нами не может быть ничего, кроме ненависти.

— Но, когда вы сходитесь в воздухе молнии сверкают — такое бешенное напряжение, почти сексуальное, — я крайне удивлена услышать нечто подобное от скромницы Ирки. Куда пропала та тихоня, которая не может и рта раскрыть?

— Не говори чушь, — фыркаю я, нервно теребя подол джемпера, — повторяю, между нами нет ничего, кроме ненависти!

— Только любовь, — продолжает она меня троллить, чем вызывает бешеный взрыв огня в моей груди, — ненависть и ничего, кроме любви! — выдает она голосом, смакующим каждое произнесенное слово, чем душит остатки моего самообладания.

— Не неси чушь! — почти грубо прерываю ее я, — и вообще, мне идти нужно, препод ждет с исправленной работой.

— Вер, ну ты чего, я же пошутила! — тянет Ирка, но ее слова доносятся мне в спину, — Вер! Не обижайся! — кричит Ирка, но я делаю вид, что уже не слышу.

Она вывела меня из себя настолько, что кровь в жилах закипела и теперь жжет где-то под кожей. Я глубоко дышу, пытаясь потушить пожар в груди, но огонь — это стихия и так просто погасить его не получается. Не помогает и стакан воды, выпитый мною дома, и холодная вода, которой я умываю лицо. И лишь когда я позже отдаю Эдуарду Валентиновичу свою работу, немного забываюсь, и огонь отходит.

— Что ж, Воронова, почитаю, — он уже пережил дневное происшествие и выглядит совершенно спокойным, — надеюсь, тут сюрпризов не будет.

— Нет, Эдуард Валентинович, — покорно отвечаю я, припоминая, как трижды дома и трижды перед дверью препода проверила то, что находится в моей папке, — я еще раз прошу прощение за это недоразумение, но клянусь, что это не моя шутка.

— Да я уж тоже подумал об этом, — нехотя тянет мужчина, — ладно, будем считать, что никакую другую работу Вы мне не отдавали. Я ознакомлюсь, и завтра скажу Вам, что к чему, договорились?

Я только согласно закивала, чувствуя невероятное облегчение от того, что Эдуард Валентинович оказался достаточно рассудительным.

— До завтра, Эдуар Валентинович!

— До встречи, Воронова!

Из кабинета дипломного я выхожу в шестом часу вечера, чувствуя невероятную легкость и свободу. Однако усталость мгновенно накатывает, опускаясь на плечи тяжелой ношей, поэтому я не спеша плетусь по длинному пустому коридору, а где-то вдалеке слышу громкий смех и гулкие шаги студентов-вечерников, вероятно.

И если бы мне только знать, что всего лишь через десять секунд лицом к лицу столкнусь с Радецким, я бы непременно свернула куда-нибудь, или пошла в обратную сторону. Что можно сделать за десять секунд? Практически ничего, но всего десять секунд разделили мою жизнь на красноречивое «до» и «после».

После нашего столкновения на углу, объединяющем два коридора, Марк пришел в себя раньше.

— Ты! — протянул он и зловеще шагнул ко мне.

— Стоп! — я выставила ладонь, — даже не приближайся! Давай этот вечер проведем порознь! — я попыталась его обойти, но Радецкий грубо дернул меня за предплечье, вынуждая обернуться.

— Ты — маленькая дрянь! — шипит он мне в лицо, а я мельком успеваю уловить ярко-зеленое пятно, скрывающееся за воротом его водолазки, — твоих рук дело? — спрашивает он даже не уточняя.

— Не стану отпираться, — победоносно улыбаюсь я, прекрасно осознавая, о чем речь, — это я. Но давай признаем: ты это заслужил!

Я чувствую, как тиски сжимаются на моем плече.

— Пусти, мне больно! — всего мгновение мне требуется, что выдернуть руку из его захвата, — ты пошутил — я пошутила. Все закономерно, — тихо говорю я, разворачиваюсь, выдерживая его тяжелый взгляд так долго, как могу, и ухожу.

— Не так быстро! — меня снова дергает назад и на этот раз спиной я чувствую холодную и шершавую стену, в которую меня впечатывает Радецкий. Он нависает надо мной, как скала, но я не терплю такое отношение.

— Пусти сейчас же! Да что с тобой? Не смей меня трогать! — не знаю откуда во мне столько сил и храбрости, но я отталкиваю удивленного Марка, и вновь пытаюсь уйти.

И вновь он не позволяет, хватая за плечо и утаскивая в ближайший кабинет, толкает к парте и в мгновение усаживает на гладкую лакированную поверхность, успев устроиться между моих ног, перекрывая мне путь к бегству. На улице солнце подходит к горизонту, из-за чего в кабинете довольно мрачно, и лишь свет из коридора освещает комнату.

— Совсем с ума сошел? — уже не стесняясь, кричу я прямо в его наглое высокомерное лицо, — и что дальше сделаешь?

Я едва успела закончить, когда его губы нещадно обрушились на мои. Попыталась оттолкнуть, но руки он успел перехватить и нагло завести их за спину, сокращая разделяющее нас расстояние до пары миллиметров. В более незащищенном положении я, пожалуй, не была никогда, и во мне начала нарастать паника, подначиваемая непрошенными воспоминаниями. Внутри зажегся едва потушенный огонь, и я начала вырываться так сильно, как могла, но что можно противопоставить мне Радецкому с его спортивной комплекцией? Он справлялся с любой моей выходкой одним и тем же способом — целовал. Он целовал с напором, заставлял замолчать, смириться с происходящим, подавлял ту панику, которая зарождалась во мне, и взращивал новое чувство безумного удовольствия от каждого его прикосновения. Губы его переместились ниже сразу же, лишь только он почувствовал, что мой протест подавлен.

Его дыхание на моей шее вызывало волну холодящего трепета. В один момент я позволила себе излишне долго наслаждаться необычным для меня ощущением, мои руки каким-то образом застыли на плечах Марка не лаская, но и не отталкивая. Словно зависшее приложение я крайне далекой частью сознания пыталась произвести расчет происходящего. Тепло его губ и та бешеная энергия, которой я питалась в данный момент пересиливали во мне затухающее желание сопротивляться. Я, как ребенок, сидящий перед конфетой, которую запретили есть — уговариваю себя остановить безумие и в то же время лелею мысль, что если я поддамся искушению и просто попробую это лакосмтво, то никакого вреда не будет.

И я поддаюсь: мои руки оживают и оказываются на его лице. У Радецкого до одури мягкая кожа, которую не портит даже легкая щетина, я получаю порцию наслаждения лишь от того, что касаюсь его! Пальцы вплетаются в волосы на затылке, губы льнут к его губам, руки притягивают его ближе, и хочется притянуть еще сильнее, хотя кажется, что теснее уже и быть не может.

— Теперь ты никуда не денешься, — шепчет Радецкий мне в губы. Иногда кажется, что в такие моменты лучше помалкивать, потому что неосторожные слова могут произвести эффект ведра воды, вылитого на голову.

Я замираю мгновенно. Его голос, как кодовое слово открывает доступ к моему сознанию. Я начинаю соображать, ко мне возвращается трезвость мышления и сила воли, и, наконец, высвобождаюсь из его объятий. Только Радецкий не понимает моих действий. Он покорно отступает, но делает попытку обнять, едва ноги встают на пол.

— Нет, не трогай!

На его лице проступает удивление. Он недоумевает?

— Я не знаю, что ты затеял, — говорю я как можно увереннее, хотя на самом деле едва волочу языком, — и какой гениальный план мести созрел в твоей голове, но я не позволю тебе втянуть меня в такие игры!

— Вера, что ты несешь… — Марк качает головой и даже смеется, вновь делает попытку обнять, но я наготове и не позволяю ему затянуть меня в новый водоворот желания. — Вера, прекрати. Нет смысла отрицать произошедшего! — он злится, явно еле сдерживается.

— Я не отрицаю, — уступаю я, — но советую тебе не пытаться использовать то, что произошло против меня! Расскажешь своему другу-имбецилу — и я больно отвечу! — теперь и я начинаю закипать от осознания собственной ошибки. Как вообще я могла поддаться своим желаниям? Один дьявол теперь знает, как воспользуется этой ситуацией Радецкий. Вспоминая его изощренную фантазию в школе, меня начинает накрывать паника.

— Совсем крыша съехала? — взрывается Радецкий, в одно мгновение оказываясь рядом, — хватит этих игр, Вера! Целуешь и уходишь, льнешь и угрожаешь? Довольно! — кричит Марк, крепко удерживая в руках мое лицо и вынуждая смотреть на него.

— Да что тебе от меня надо, Радецкий? — в бешенстве кричу я, что есть сил отталкивая Марка.

— Ты! Мне нужна ты! — орет он в ответ, чем повергает меня в шок, — дура! Не понимаешь или прикидываешься?

— Как можно понять человека с явными симптомами шизофрении? Ты себя услышь! Я тебе нужна? — все еще не верю, что услышала правильно, — Марк, ты столько лет не давал мне жизни! Может я и не специалист в отношениях, но уверена, когда человек нужен, то его не гнобят, а делают для него что-то хорошее!

— Ну не знаю я как это делать! Понимаешь? Ты единственная, кто не восторгался от одного моего взгляда, постоянно воротила нос! Мне это не свойственно! Выражал как мог. И сейчас, едва тебя вижу, хочется ужалить посильнее, чтобы ты внимание обратила, ведь это единственный способ! К тому же я просто не мог признать, что так зависим от какой-то девчонки! Вот и злился на тебя, а сейчас злюсь еще больше!

— За что?

— За твою слепоту! Ты меня в упор не замечаешь, относишься как к пустому месту!

— Потому что ты научил меня быть такой! — черт, как же он не понимает? — Я всегда жду от тебя чего-то плохого и готовлюсь защищаться. Привычка вырабатывается за шестьдесят шесть дней, я жила в напряжении долгих семь лет. Как считаешь, какие чувства я испытываю при виде тебя?

— Да как ты не понимаешь, что я просто люблю тебя! — орет Марк, явно обезумев, ведь в адекватном состоянии он бы никогда не сказал ничего подобного.

— Любишь? — переспрашиваю я, чтобы убедиться, что не послышалось. Марк, как загнанный зверь, мечется взглядом, но понимая, что отступать некуда обреченно кивает.

— Люблю. Засыпаю с твоим именем и просыпаюсь с ним. И каждый день живу с мыслью, что когда-нибудь решусь… Решусь и скажу, и вопреки здравому смыслу услышу, что тоже любишь…

— Марк, это же не мелодрама, — говорю я вкрадчиво, чтобы донести до него абсурдность его же слов, — и не бульварный роман. Это реальная жизнь. В жизни не получится испытывать любовь к тому, кто мучил столько лет.

— Думаешь, я не знаю? Я же не идиот, я все понимаю. Но ничего не могу поделать с собой — люблю и ненавижу за то, что люблю! — упрямо твердит Радецкий.

— Хватит, довольно! Думаешь признался, и я разомлею? Нет, этого не будет, — твердо говорю я, хотя голос норовит сорваться, — я… не испытываю к тебе ничего… — вот сейчас скажу и полегчает, но что же я молчу? Отчего не решаюсь? Скажи же! — кроме ненависти, — произнесла и отвернулась, боясь даже посмотреть в его сторону.

Он молчит, а я боюсь повернуться. Ничего не слышу из-за шума стремительного потока крови в ушах и не чувствую его приближения. Из-за этого не успеваю среагировать, отойти, отскочить, когда Марк обнимает меня со спины, утыкается губами в шею и жадно всасывает кожу, от чего подгибаются колени и сердце заводится в бешенном ритме. Марк прижимает меня к себе теснее, его губы движутся вниз и переходят на плечо, оголившееся легким движением его пальцев, которое я тоже позволила. Позволила его ладони проникнуть в вырез джемпера и коснуться груди, позволила себе млеть от этой ласки.

— Может ты меня и не любишь, — доносится до меня горячий шепот, — но точно хочешь. Как бы не отрицала.

Он говорит, а я не понимаю, будто слышу иностранную речь. Марк каким-то чудом, иначе я и не могу объяснить легкость его действий, разворачивает меня к себе лицом и сразу же прижимает спиной к стене. Его губы накрывают мои, а я не протестую. Руки блуждают по телу, а я испытываю удовольствие от тех ожогов, которые они оставляют. Он целует глубоко, кажется, хочет поглотить, подчинить, но я уже сдалась, иначе бы давно залепила по его наглой самодовольной физиономии.

Где-то в отдалении я слышу голос разума, который твердит «остановись», но его топят волны блаженства, нагоняемые горячими прикосновениями и сладостными поцелуями. «Остановись, остановись…»

— Остановись! — вторю я, и Марк замирает.

Его зрачки расширились настолько, что я не вижу цвета глаз. Марк смотрит хищно, плотоядно, как тигр на свою добычу, гипнотизирует и готовится вцепиться.

— Я не хочу…

— Не хочешь? Ты отвечала мне, — припечатывает Марк, — твое тело отвечало мне. Чтобы ты ни сказала, это не будет красноречивее языка твоего тела.

— Марк, этот разговор себя исчерпал…

— Даже не начинай! — перебивает меня Радецкий бесцеремонно, — не уподобляйся игре актеров в дешевых сериалах. Я устал от этой глупой игры в ненависть, я не хочу больше ненавидеть! Мы решим все здесь и сейчас!

— И чего же, позволь узнать, ты от меня ждешь? Что мне сказать? Что я все забуду и теперь мы счастливая влюбленная пара? Даже если я… — сбиваюсь на мгновенье, пытаясь подобрать правильное слово к сложившейся ситуации, но как на зло, это слово никак не приходит на ум и молчание длится несколько дольше, чем мне бы хотелось, — если мое тело реагирует на тебя, это не означает, что тоже самое происходит в моей голове. Всего лишь физическая реакция и не более того.

— Послушай, — тихо произносит Марк и как-то устало трет переносицу, — я не прошу всего и сразу, и даже не надеюсь. Но, мы ведь можем попробовать наладить отношения?

— Предлагаешь мир? Будем улыбаться друг другу на переменках и желать доброго утра? — уточняю я его идею, от которой уже становится смешно.

— С этого можно начать. А потом пара свиданий, возможно, исправит положение.

— Я хочу тебе напомнить, что в моей жизни уже есть парень, — не подумав, говорю я.

— Фирсов? Меня не волнует…

— А меня волнует! — моя очередь грубо перебивать.

— Значит, ты можешь целоваться со мной, но при этом помнишь о своем верном псе?

— Не смей так говорить о нем! — огрызаюсь я, — Димка всегда был рядом, поддерживал, помогал, пока ты занимался тем, что уменьшал количество моих нервных клеток!

— А на него ты так же реагируешь? Тебя так же трясет от его прикосновений? — кажется, у меня щеки горят от столько интимных тем, которые я не по своей воле вынуждена обсуждать с Радецким, — он тебя целует с такой же страстью? Так же зажимает тебя…

— Прекрати!

— А в чем дело? Боишься признаться, что это не так? Что таким образом ты реагируешь только на меня?

— Разговор зашел в тупик, — констатирую я, запускаю пальцы в волосы и, ухватив несколько прядей, сильно стягиваю их между пальцев, сознательно причиняя себе боль, чтобы отвлечься от происходящего.

— Перестань сопротивляться, — я вздрагиваю и широко распахиваю глаза от его голоса у самого уха. Он подошел так тихо, что я даже не заметила, и теперь снова давит на меня своей энергией.

Марк берет мое лицо в свои теплые ладони и заглядывает в глаза — такой пронзительный взгляд от него я вижу впервые, и в голове у меня на долю секунды зарождается мысль пойти на поводу у своего тела. Всего лишь на долю секунды я это представила, но этого момента хватило, чтобы случайная мысль пустила корни и мгновенно разрослась по телу реальным желанием вновь ощутить его губы, его прикосновения и излишне вольные ласки. На моем теле должно быть оставались ожоги от его огненных ладоней, неизвестно когда проникнувших под джемпер. Как поток воздуха раздувает пламя в камине, так поцелуи несносного одногруппника, вопреки какой-либо логике, разжигают во мне пожар, обжигающее пламя которого скапливается в животе и разгорается сильнее, когда руки Марка поднимается выше, провокационно задевая грудь. Короткие мимолетные касания пальцев, которые не способны отпугнуть, заставляют меня дрожать, а сладостное чувство концентрируется внизу живота, нарастает и распирает, причиняя боль и, одновременно, даря первобытное наслаждение.

— Прекрати пожалуйста, — всхлипываю я, едва его губы впиваются мне в шею.

Марк проводит языком по впадинке возле уха, и пламя внутри меня сжигает весь кислород в легких, заставляя резко и часто дышать.

— Прошу тебя, — молю я вновь, но уже не уверена, чего именно хочу, и в тот момент, когда Марк отстраняется, с моих губ срывается протестующий стон.