Глава 33

Открываю глаза от резкого отвратительно запаха, бьющего прямо в ноздри.

— Очнулась? — спрашивает громкий, грубый голос, а перед глазами появляется пухлое женское лицо.

Господи, как шумит в ушах…

— Моргни, если слышишь! — приказывает женщина, и я подчиняюсь, — Олег, очухалась, — кричит она кому-то, кто, по всей видимости, сидит неподалеку.

С каждой секундой голова проясняется все сильнее, очертания становятся четче, появляются первые воспоминания. Припоминаю свое плохое самочувствие, и голос дипломного и резкую темноту. Хочу спросить где я, но в горле ужасно сухо, и вместо слов вырывается какой-то чужеродный хрип.

— Кому можно позвонить и сказать, что тебя в больницу везут? — уже мягче спрашивает женщина.

Меня везут в больницу? Вот почему так трясет. Чтобы голос прорезался несколько раз сглатываю, и, наконец, хриплю:

— Папе.

— Папе так папе, — кивает женщина, и вновь кричит куда-то в сторону, — Олег, найди там папу и позвони.

Догадываюсь, что они в моем телефоне копаются.

— Добрый день, — а голос мужчины звучит гораздо приятнее, даже нет желания уши заткнуть, — говорит фельдшер скорой помощи Олег Борисович Мистрюков. Ваша дочь упала в обморок в университете. Давление у нее низкое, вот только очнулась в карете. Везем в первую городскую. Понадобится ее страховой полис, паспорт.

— Паспорт у меня, — говорю, как можно громче, и, о чудо, голос прорезался.

— Говорит, что паспорт у нее с собой, — тут же транслирует Олег, — значит, полис. Хорошо!

— Приедет? — спрашивает женщина.

— Да, сказал, что будет в ближайшее время, — отзывается мужчина.

— С утра ела? — перед моим лицом снова возникает ее пухлое лицо.

— Не успела, — отзываюсь я.

— Пульс у нее шарашит за сотню, — недовольно ворчит женщина, — тахикардия, аритмия, тут целый набор! — говорит она мне для чего-то повышая голос, будто я глухая, — давление чуть выросло, — снова для своего коллеги.

— Спроси, что она принимала накануне, — просит Олег, и пухлое лицо опять появляется перед глазами, но прежде, чем женщина открывает рот, отвечаю:

— Мочегонное.

— Здрасьте! — выдает женщина, — это для чего же?

Молчу, потому что неудобно признаваться, но ей ответ мой особо и не нужен.

— Сколько выпила-то?

— Четыре, — отвечаю тихо.

— А что не десять? Ты хотя бы представляешь, что творишь? Худела что ли? А то, что ты от таких доз на тот свет отправиться можешь — не подумала? Они же и судороги вызывают, и шок, если передозировка случится. Вроде уже взрослая, а ума нет!

Чувствую себя первоклассницей, завалившей диктант, которую нещадно отчитывает учитель. Второй фельдшер при этом молчит, да и вообще он показался мне каким-то тихим и спокойным. Интересно, как подбирают сотрудников в одну карету скорой?

Вдруг желудок скрючивает и к горлу подкатывает рефлекторная тошнотворная волна. Зажимаю рот рукой, но пустому желудку нечего извергнуть, поэтому этот позыв не заканчивается ничем, кроме боли в пищеводе.

— Тошнит? — тут же спрашивает женщина, — а ты как хотела?

— Люба, приехали, — зовет Олег, и машина, наконец, тормозит.

— Ну, что, — обращается ко мне эта самая Люба, — встанешь или опять нам тебя тащить?

— Встану, — отзываюсь я.

Насколько же может быть противным человек? Я понимаю, что она, возможно, пытается не позволить мне раскиснуть, но банальную вежливость еще никто не отменял. Или медперсонал не обучают тактике при приеме на работу?

С трудом перекатываюсь на бок на узкой кушетке, облокачиваюсь на локти и с большим усилием поднимаю свое неимоверно тяжелое тело. Сползаю с кушетки и мне кажется, что комната вращается вокруг меня.

— Стой-стой, — приговаривает грубая женщина, но все же поддерживает меня за предплечье, а, видимо, Олег накидывает мне на плечи пуховик.

Люба буквально тащит меня к большим дверям, над которыми крупными буквами с облупившейся краской написано «приемный покой». Не замечаю холода, а чувствую разницу температур лишь когда прохожу в небольшое душное помещение.

— Тут комплект, — сообщает Люба дежурной медсестре — молодой и приятной на вид девушке в лиловом медицинском костюме, — давления нет, тахикардия, аритмия, обезвоживание. Короче, наглоталась мочегонного.

— Девушка, присядьте сюда, — говорит мне взявшийся из ниоткуда Олег и, аккуратно перехватывая меня за руку, подводит к лавочке у стены рядом с приемным пунктом.

Впервые я не только слышу, но вижу второго фельдшера — это молодой мужчина, которому на вид не более сорока лет с обычным усталым лицом и нависшими над глазами тяжелыми и густыми бровями.

— Не переживайте, — обращается он ко мне, — это все лечится. Главное, что не совершили ничего непоправимого.

— Спасибо, — говорю я, а он вдруг кладет руку мне на плечо чуть сжимает и улыбается. И это неимоверно теплая и добрая улыбка, отеческая.

— Ну, оставляем тебя Оленьке, — говорит Олег, — она хорошая девушка, позаботится о тебе!

— Спасибо, — повторяю снова, а Олег опять улыбается и потом уходит вслед за шумной Любой.

— Паспорт с собой? — спрашивает девушка, которую Олег назвал Оленькой, — родственникам нужно позвонить?

— Паспорт в сумке, папе уже позвонили, он сейчас приедет и полис привезет.

— Давайте пока оформимся с паспортом, а там может и папа Ваш подойдет, — предлагает девушка, улыбаясь.

У нее приятный, тонкий голосок и добрая улыбка. Оленька забирает мой паспорт, возвращается за стеклянную перегородку и несколько минут что-то упорно настукивает на клавиатуре, а после задает мне ряд стандартных вопросов о семейном положении, вредных привычках, аллергиях на лекарства и многом другом.

Через какое-то время приходит и врач — женщина в возрасте со строгим лицом и рваными привычками — резкой походкой заходит в приемную, резко разговаривает с медсестрой, так же резко и порывисто забирает у нее документы и не менее резким взглядом смеряет меня, скрючившеюся на кушетке.

— Встать можешь? — грубо обращается она, а у меня сил хватает лишь на то, чтобы кивнуть, — идем!

Я медленно поднимаюсь, контролируя, чтобы не начало темнеть в глазах и следую за ней. Правда, недалеко — буквально за угол в небольшой кабинет со столом, кушеткой, каким-то старым комодом и обычными больничными весами — теми самыми, которые стоят во всех бюджетных учреждениях в каждом медицинском кабинете — белые и звякающие, с металлической линейкой и гирькой.

— Раздевайся и вставай, — приказывает врачиха, — до нижнего белья, — уточняет она, видя мое сомнение.

Под ее острым недовольным взглядом чувствую себя некомфортно, но все же послушно разуваюсь, снимаю свитер и джинсы и встаю на шатающуюся платформу. Врачиха с еще более недовольным видом обходит меня с лица и производит стандартные манипуляции с весами, потом окидывает меня странным взглядом, и снова смотрит на весы.

— Сорок три с половиной, — выносит она вердикт, — одевайся и возвращайся в приемный покой.

Дверь хлопает прежде, чем я успеваю что-либо ответить, а когда возвращаюсь в приемную, то нахожу там взволнованного папу.

— Вера! — кричит он, едва завидев меня, — что случилось?

— Пап, все почти в порядке.

— В каком порядке, Вера? Мне уже девушка все рассказала! Зачем ты наглоталась таблеток?

— Пап, я не наглатывалась, — устало отвечаю я, и он, видя мое состояние, немедля тянет мое послушное тело к лавочке, — я выпила четыре штуки, чтобы вывести жидкость из организма.

— Я так и знал, что твое похудение до добра не доведет!

— Пройдемте, — к нам подходит Оленька со стопкой документов в руках.

— Ты можешь идти? — тут же спрашивает папа.

— Разумеется, я же как-то сюда пришла.

Но папа все равно подхватывает меня под локоть и не спеша ведет вслед за Оленькой. Преодолевая длинные коридоры, заворачивая то направо, то налево, то поднимаясь по лестнице, мы, все же, приходим на этаж с надписью — терапия. Оленька передает нас с папой еще одной медсестре на приемном пункте, которая спустя десять минут заполнения каких-то документов, когда я уже из последних сил стою на подкашивающихся ногах, проводит нас в одну из палат.

— А можно нам отдельную палату? — спрашивает папа, едва видит, что моя кровать стоит аккурат между еще двумя, занятыми старушками, а в самой палате витает неприятный аромат лекарств.

— Одиночных нет, есть на двоих, — лениво отзывается медсестра, — но можно положить ее одну, — красноречиво намекает она.

Уж не знаю, сколько это стоило папе, но на этот раз нас приводят в новую, более просторную и свежую палату с двумя современными кроватями, телевизором, холодильником и чайником.

— Располагайтесь, — уже дружелюбнее говорит медсестра, — сейчас подойдет доктор.

Я так рада, что снова могу принять горизонтальное положение, что сразу же укладываюсь на ближайшую койку, а папа стягивает с меня ботинки.

— Плохо? — заботливо уточняет он.

— Нет, я спать хочу.

— Так, — у меня сердце замирает от громкого хлопка, с которым дверь ударяется о стену, когда заходит доктор.

На этот раз мужчина — папин ровесник.

— Воронова Вера Викторовна? — спрашивает он, но не дожидается ответа, — я Ваш врач — Сергей Петрович Левшин. Что же вы, Вера Викторовна, мочегонными балуетесь? И часто?

— Нет, — тяну я, припоминая, когда я прибегала к ним в последний раз.

— Вы отец? — обращается он к папе.

— Виктор, — представляется мой папа, и мужчины жмут друг другу руки.

— Давайте говорить откровенно, — присаживаясь на угол моей кровати, начинает доктор. Вид он принимает суровый и устрашающий, — Виктор, обращаюсь к Вам, как к лицу ответственному. Состояние Вашей дочери близко к критическому. Вес сорок три килограмма, индекс массы тела стоит на границе между недостаточной и выраженным дефицитом. Этот индекс при ее росте и весе равен шестнадцати. При таком положении вещей, с учетом прочих симптомов, ставится диагноз — анорексия.

Ох, наверное, папа в большом шоке, он перестал даже моргать.

— Я допускаю, — тем временем продолжает доктор, — что вес будет чуть выше, когда мы восстановим уровень жидкости, водно-солевой баланс и все остальное. Но сколько там может прибавиться? Три килограмма? В этом случае анорексия ставится под вопрос, но, и это очень большое «но» — расстройство пищевого поведения тут налицо.

Доктор замолкает, давая нам возможность переварить информацию. Кто из девушек не слышал о РПП? Это главный аргумент в любом споре о еде и весе, но одно дело, знать, что существует такой диагноз, а другое, услышать, что этот самый диагноз ставят мне. Но при чем тут РПП? Какое вообще это ко мне имеет отношение? Я всего лишь хотела скинуть набранные пару килограммов и только-то! А кто не сидит на диетах? Кто не хочет похудеть? И что делать, если отражение в зеркале выглядит, как бегемот?

— В таких случаях, прежде чем начинать лечение, я спрашиваю у пациентов: вы осознаете свое положение? Вы осознаете, что оно критическое?

— Оно вовсе не критическое! — фыркаю я, — всего лишь перебрала с мочегонным — с кем не бывает?

— Вера, тот факт, что Вы отрицаете наличие проблемы, говорит о том, что она у Вас есть. Но для того, чтобы бороться с тем, что мы имеем, Вам нужно эту проблему осознать. Мы Вас тут, конечно, откачаем, прокапаем, восстановим водно-солевой баланс, накормим, — доктор делает особое ударение на этом слове, — но, когда Вы вернетесь домой, Вы должны будете продолжать питаться. Иначе, если Вы будете голодать, глотать мочегонные, все наши усилия будут напрасны.

— Вы хотите, чтобы я поправилась?

— Именно, при чем и в одном и в другом смысле!

— А я толстеть не хочу! Вы не понимаете какого это — быть толстой с детства! Когда все одноклассники тычут пальцем в спину!

— Вера, хватит, не спорь! — прерывает меня отошедший от шока отец.

— Вера, Вы должны понять, что сегодня стояли через дверь с апостолом Петром. Сердце могло бы просто остановиться от шока.

— Но ведь этого не случилось! — упрямо заявляю я.

— Непременно случиться, когда наглотаетесь мочегонного в следующий раз, — невозмутимо возражает доктор, — смотрите, Вера, я сейчас сделаю необходимые назначения, и Вас начнут лечить. Папа, снова обращаюсь к Вам, — уделяйте дочери внимание, разговаривайте, убеждайте, что нужно питаться. Только не заставляйте — это не работает. Так мы еще и булимию вызовем.

— Я сделаю все, что от меня зависит, — говорит папа, напоминая мне героев из американских фильмов. Только трагической музыки не хватает.

— Очень на это надеюсь, — кивает доктор, — ну, Вера, до вечернего обхода! — обращается он ко мне, улыбаясь с долей хитринки в глазах, прежде чем уйти.

Когда мы с папой остаемся одни, в палате повисает гнетущее молчание. Очевидно, что он хочет многое сказать, но, как обычно, не может подобрать слов.

— Пап, я уже все услышала, не пыхти, — пытаюсь пошутить я.

— Ох, Вера, что же ты делаешь, — отвечает он устало и усаживается на соседнюю кровать, — я так и знал, что этим все кончится.

— Мне не настолько хорошо, чтобы начинать меня отчитывать, — бурчу я недовольно.

— Ты хотя бы понимаешь, что могло случиться? Ты же вроде бы взрослая девушка, умная, рассудительная. Скажи мне как ты можешь совершать такие глупые поступки?

— Я устала! Хочу спать! — откликаюсь я довольно грубо.

Что значит «глупый поступок»? Он вовсе не глупый, он спонтанный и отчаянный — это разные понятия. Да, признаю, переборщила, но ставить мне диагнозы только потому, что я единожды ошиблась, по крайней мере, не справедливо. В конце концов я почти всю свою жизнь слежу за фигурой, и до сегодняшнего дня все было в порядке.

— Ладно, — сдается папа, — мне нужно вернуться на работу, чтобы сдать отчет, а потом я привезу тебе необходимые вещи. Напиши мне сообщение, что нужно взять.

Даже не отвечаю, только киваю и закрываю глаза. Чувствую себя так паршиво, что, кажется, уже никогда не встану с этой койки. Вот черт, а что же с оставшимся экзаменом? Открываю глаза, чтобы найти свою сумку, но искать не приходится — она лежит на соседней кровати, но встать и сделать пару шагов кажется непосильной задачей, словно в тот момент, когда я легка на больничную кровать, из меня автоматически все соки высосали.

На счастье, в палату заходит медсестра и везет за собой медицинский штатив с капельницей. Его колесики, пересекая каждый новый стык, издают жуткий звон, отдающийся эхом в моих ушах.

— Добрый день, — улыбается девушка. Или женщина — по ее лицу трудно определить возраст, — ложимся поудобнее на спинку, будем ставить капельницу. Из вещей с собой есть что-то?

— Папа вечером привезет.

— В этом не пойдет лежать, — кивает она на мои свитер и джинсы. Сейчас принесу распашонку.

— А не могли бы Вы мне передать сумку? — успеваю попросить я, пока бойкая девушка не выскочила из палаты.

Она выполняет мою просьбу. Нахожу телефон и пишу сообщение Ирке: «Попала в больницу. Видимо, надолго. Скорее всего пропущу экзамен, и не знаю, что с этим делать. Не могла бы ты в деканате узнать порядок моих действий в такой ситуации?». Перечитываю сообщение, решаю, что оно слишком сухое, добавляю к нему «привет» вначале, «огромное спасибо» в конце и отправляю.

На удивление, звонок поступает меньше, чем через минуту. Ну неужели нельзя написать? Ведь не зря же я сообщением отправила.

— Привет, Ир, — нехотя отвечаю на звонок.

— Что с тобой случилось? Какая больница? Ты в порядке? Хотя в каком порядке, ты же в больнице! — тарахтит она, а мне настолько лень говорить, что я и не пытаюсь ей ответить.

Возвращается медсестра и протягивает мне нечто, напоминающее цветастый халат, в которых бабушки летом по улице ходят.

— Пока это надень.

— Ир, мне сейчас будут ставить капельницу, — прерываю я, все еще говорящую подругу, — я в первой больнице, в терапии, жива и все со мной нормально. Узнай то, что просила, ладно?

— Ага, — слышу я ее ответ и отключаюсь.

Медсестра тактично отворачивается и производит какие-то манипуляции с капельницей, а я в это время меняю свою одежду на пенсионерскую. По правде сказать, когда сняла душный свитер, даже дышать стало легче, будто с груди камень убрали. Свои вещи складываю на тумбочку, укладываюсь под одеяло на спину и уже предвкушаю свой сон.

— В туалет не нужно?

— Нет, — после мочегонного мне еще долго не будет нужно в туалет.

— Давай ка подстелем вот это, — говорит девушка и протягивает мне одноразовую пеленку, — на всякий случай. Капельница большая, — добавляет она, без слов угадывая мой немой вопрос.

Приходится согласиться, хотя от этого действия чувствую себя еще более старой и немощной. Отдать должное медсестре, вены она колит на загляденье — даже не почувствовала, когда игла кожу проткнула, лишь услышала тихое «готово».

— Руку не сгибать, капельницу побыстрее не делать! Лежи, отдыхай.

— Спасибо, — несутся мои слова ей в спину.

Закрываю глаза и даже не замечаю, как проваливаюсь в сон. Понимаю, что спала, лишь когда открываю глаза и припоминаю сновидения: мы снова поссорились с Марком, только слова его звучали куда грубее, чем тогда, а потом и мама появилась и кричала, что я ей больше не дочь. Да уж, отдохнула, называется, будто и не спала вовсе. Капельница уже заканчивается, а мне, на удивление, почти не хочется в туалет.

— Проснулась? — едва не подпрыгиваю на кровати от звонкого Иркиного голоса.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю подругу, удобно устроившуюся на каком-то стуле. И откуда она его взяла, ведь не было же ничего?

— Вер, ну как я могла не прийти? — удивленно тянет Ирка, — ты же ничего не объяснила. А новостью ошарашила! Я, говорит, в больнице. Ты сказала в первой, в терапии. Ну я и…

— Ладно, поняла, — прерываю я, прежде чем ее занесет.

— Ты не сказала, что случилось, и я не знала, что тебе принести. Но решила, что бананы в любом случае можно. Там же эндорфины и все такое…

— Спасибо, Ир, — искренне благодарю я подругу.

— Вер, — как-то неуверенно говорит Ирка и замолкает.

— Что? — спрашиваю, когда чувствую, что продолжения вопроса не планируется.

— Я, когда узнавала в какой ты палате, то медсестра обмолвилась, что ты девочка, таблеток наглотавшаяся, — тихо объясняет Ирка и снова замолкает, а ее немой вопрос повисает в воздухе.

Таблеток наглоталась? Это я там с такой пометкой записана?

— Ты что, хотела…?

— Ничего я не хотела. Выпила четыре таблетки мочегонного и все.

— Мочегонного? А зачем? — удивленно спрашивает подруга.

— Похудеть хотела, — признаюсь честно.

— Ты? — вскрикивает Ирка, выпучивая на меня свои глазищи, — похудеть? Зачем?

— Чтобы быть худой! — отрезаю я, и, кажется, Ирка понимает, что больше эту тему я обсуждать не буду, — ты в деканат не звонила?

— Не звонила, — качает головой Ирка, и тут же добавляет, — я туда съездила. Там все просто. Так как ты на контракте, ты просто принесешь справку или выписку из больницы и тебе дадут экзаменационный лист — сдашь потом отдельно и все.

— Спасибо тебе, Ир.

— Да не говори ерунды, — отмахивается подруга, — а Марк знает, что ты сюда попала?

Вот эта тема еще хуже той, что про таблетки.

— Нет, не знает, — отвечаю тихо, — и, думаю, ему все равно. В сущности, я полагаю, что мы расстались.

— Расстались? — вновь вскрикивает Ирка, — но как это расстались?

— Как все, — отрезаю я, нервно сглатывая подкатывающие слезы.

— Это ты из-за него что ли? Ну, с таблетками?

— Ир, я же сказала, что ничего я не глотала! И, разумеется, никакого суицида не планировала.

— А почему расстались? — спрашивает Ира, когда осмыслила мои слова.

Набираю в грудь побольше воздуха, в попытке утрамбовать не сдающуюся волну слез, и отвечаю, срывающимся голосом:

— Я накосячила. И думаю, он не простит. Я бы не простила, — вот черт, слеза все же катится по щеке, и Ирка замечает ее прежде, чем успеваю смахнуть.

— Вер, ну ты чего, — тут же начинает причитать она, чем выводит меня на новые слезы, — ну Вер…

— Сейчас, — говорю тихо и пытаюсь успокоиться: задерживаю дыхание, чтобы не допустить истерики, затем несколько раз глубоко вдыхаю, стираю мокрые дорожки с щек и лишь после этого продолжаю, — все нормально.

А потом меня прорывает — как на духу выкладываю Ирке все, что натворила. Рассказываю и о нашем с Марком договоре, ловко мной изобретенном, и о Димке, которого выдавала за своего парня.

— Но зачем? — недоуменно спрашивает она, когда я заканчиваю рассказ.

— Потому что не умею быть счастливой! — признаюсь, едва произнося слова от неконтролируемых всхлипов, — уцепилась, дура, за прошлое, за его детские придирки, и захотела отомстить. Решила, что вот и мое время настало над ним издеваться.

— Но ведь ты его любишь, Вер? Любишь же? — спрашивает подруга с такой надеждой, будто речь идет о ее собственной жизни.

— Люблю, — тихо отвечаю, стирая слезинки, бегущие одна за другой, — очень сильно люблю. Только поняла это слишком поздно.

— Вер, Верочка, да простит он, вот увидишь. Если любит, то обязательно простит! Может быть Егора попросить с ним поговорить?

— Нет, зачем это нужно? Только Егору не хватало разбираться с моими косяками.

— Все наладится! — твердо заявляет Ирка, — вот увидишь, что наладится.

— Было бы неплохо, — улыбаюсь я грустно.

Но что тут может наладится? Марк ушел, зато приперся Толик и та женщина, что когда-то звалась моей мамой. Только теперь от нее не осталось и следа, впрочем, как и от моей уверенности, что все будет хорошо.