Глава 32

Сколько можно смотреть в след уехавшему автомобилю? Не так долго, на самом деле, особенно, когда промерзаешь до костей под порывами ледяного ветра. Возвращаюсь в корпус на негнущихся ногах, но вместо того, чтобы пойти к аудитории, где, должно быть, уже начался экзамен, иду в ближайший туалет, открываю горячую воду, которая на самом деле едва теплая, и грею окоченевшие ладони.

Лоб начинает сводить спазмом от сдерживаемых слез, и напряжение растет так стремительно, что кажется, будто у меня голова вот-вот разорвется. Не выдержав, позволяю себе заплакать, но изо всех оставшихся сил пытаюсь не допустить истерики. Со слезами голову отпускает, да и руки уже более-менее согрелись. Умываюсь, не задумываясь о макияже, промакиваю лицо сухой салфеткой, но что делать дальше решить не могу. Зеркало отражает опухшее лицо с красными щеками и носом, как у оленя Санты. Куда я так вернусь? Чтобы белобрысой амебе удовольствие доставить? Да и лишние вопросы появятся у всех, кто невольно оказался свидетелями нашей ситуации.

Но экзамен-то никто не отменял, да и что остается? Не просижу же я в туалете целый день, поэтому нехотя покидаю свое убежище и плетусь на нужный этаж.

— Что случилось? — едва завидев меня, бросается Ирка с расспросами, за ней подтягивается и Егор.

— Ничего, — отвечаю я, проходя мимо, чем немало удивляю подругу.

— Вера, — зовет она, но я не реагирую.

Прохожу и мимо Миши, который поддерживает спиной стену, и он поднимает на меня взгляд, смотрит пристально, но ничего не спрашивает. А где, интересно, белобрысая амеба? Конечно же, уже сбежала, ведь свою гадкую задачу исполнила в полном объеме.

— Вера, — подходит Димка, — что случилось? С тобой все в порядке? Ты плакала? — вопросы сыпятся один за другим.

— Нет, ничего, — отмахиваюсь я, — давай я тебе потом напишу?

Мне обязательно нужно будет поговорить, но только не сейчас, лучше даже не сегодня, не тогда, когда я осталась в такой неопределенности. Нам с Марком нужно время, нужно остыть, переосмыслить, и лишь после этого принимать решения.

— Ты же знаешь, что можешь обратиться ко мне с чем угодно и в любое время, — тихо говорит Димка и обнимает.

Но это совсем не то, что мне сейчас нужно. Сейчас я не должна раскисать, не должна привлекать внимание, не должна показывать свою слабость. А Димкины объятия расслабляют, хочется уткнуться носом ему в грудь и зареветь.

— Спасибо, спортсмен, — отвечаю я, отстраняясь.

— Воронова? — да что ж за день-то такой, когда всем от меня что-то нужно.

Оборачиваюсь и вижу своего дипломного руководителя, что, проталкиваясь через кучки студентов, рвется ко мне.

— Воронова, как раз хотел Вам звонить, но хорошо, что встретил. У Вас экзамен? — молча киваю, не испытывая угрызений совести за свою невежливость, — тогда сможете подойти ко мне завтра? Я бы хотел обсудить с Вами Вашу работу, пока еще свежи мои мысли по ней.

— Хорошо, — согласно киваю я.

— Тогда подходите к восьми утра, — говорит Эдуард Валентинович, — обсудим и будем свободны, — добавляет он, улыбаясь, на что получает от меня очередной согласный кивок.

Как раз в это время из кабинета выходит наша староста.

— Следующий может зайти, — говорит она, и я не думая иду на экзамен.

Домой приезжаю с чувством, что если немедленно не лягу в постель, то усну прямо на улице, прислонившись к какому-нибудь дереву, и, должно быть именно из-за усталости не замечаю лишних пар обуви у входа. Заметь я их, узнала бы мамины сапоги, развернулась и убежала бы, но, увы, прохожу в квартиру и на кухне, куда захожу за стаканом воды, нос к носу сталкиваюсь с Толиком, да так и застываю на месте, без возможности пошевелиться. Ощущаю, как по шее за ворот свитера стекают холодные капли, а кисти рук охватывает непроизвольный тремор, как медленно холодеют кончики пальцев, словно сосуды наполняются ледяной водой. В ушах стоит гул, сравнимый с ревом реактивного самолета, а желудок резко сводит, и будь там хоть немного еды, меня мы немедленно вывернуло наизнанку.

Толик с первого взгляда еще при знакомстве мне не понравился. Такое бывает, когда смотришь на человека, и он еще не сделал ничего плохого, но уже чувствуешь к нему какую-то неприязнь, как при взгляде, например, на таракана или дождевого червя. Помимо смазливого лица он имел до ужаса неприятные глаза — такие, которые называют «рыбьи», очень светлые, как будто водянистые и отвратительную пустую ухмылку.

— Верочка! — из-за спины этого шкафа появляется мама и тянется ко мне с объятиями.

Я ощущаю ее прикосновения, аромат ее дорогих духов, и, возможно именно это меня и отрезвляет. Отбросив ее руки, разворачиваюсь и, не обращая внимания на ее призывы, убегаю в свою комнату.

Нет, не может быть, только не здесь! Этот кошмар не может повториться!

— Вера! — вздрагиваю от неожиданности, когда мама без стука заходит в мою спальню.

— Зачем ты притащила его сюда? — кричу я, потому что просто не могу говорить спокойно, голос сам собой срывается в крик.

— Вера…

— Как ты могла? Сюда — в наш дом, где мы были семьей!

— Вера…

— Ты знаешь, что я не хочу и не могу его видеть, ты знаешь, как я к нему отношусь и ты все равно притащила его сюда! — не давая маме вставить и пары фраз, кричу я.

— Вера, мы приехали по делу, — наконец ей удается вставить несколько слов, но лишь потому что мое дыхание перехватывает, и я никак не могу продышаться, каждый вздох резко обрывается вместе со звонким звуком, вылетающем из спазмированного горла.

Может это мне снится? Может это кошмар? Ну не может же столько плохого случиться вот так сразу в один день? Главное сейчас постараться успокоиться и начать дышать правильно. Так ведь уже было, я знаю, что делать.

— Мы остановились в гостинице. В Белгравии, — говорила мама, не замечая моего состояния.

Нужно резко выдохнуть весь воздух из легких, задержать дыхание на несколько секунд, а потом глубоко вдохнуть, и пока мама продолжает что-то говорить, я проделываю все эти манипуляции, и вот кислород начинает свободно поступать в легкие. Чтобы приступ не вернулся, повторяю свои манипуляции еще дважды, и лишь после того, как убеждаюсь, что дышу свободно, прислушиваюсь к маме.

— Вера, идем на кухню поговорим.

— Нет! — резко отказываю я, — я не пойду никуда, не выйду из этой комнаты, пока ты не уберешь отсюда эту скотину.

— Прекрати сейчас же! — вскрикивает мама, — я думала, что ты поживешь с отцом, перебесишься, но вижу, что ничего не меняется!

— Что могло бы, по-твоему, измениться? Прошлое?

— Хватит! Этот твой спектакль мне уже надоел! Ты должна быть благодарна, что тогда Толя простил тебя и не стал раздувать скандал из-за твоих слов! А ты вместо этого продолжаешь стоять на своем?

А слышать это все так же больно. Мне казалось, что та рана затянулась, но сейчас кажется, что из разошедшихся рубцов струится кровь.

— Ты тоже не изменилась! — перехожу в наступление я, — все так же защищаешь этого своего Толика и не веришь собственной дочери!

— Потому что все происходило на моих глазах, и я прекрасно понимаю, что твои обвинения всего лишь очередной способ манипуляции! Ты тяжело пережила наш развод с твоим отцом, но то, что ты не сможешь принять моего нового мужа для меня оказалось неожиданностью!

— Ты так ничего и не поняла! — не выдержав, кричу я.

— Хватит истерик! — кричит мама в ответ.

— Уходи и этого своего забирай с собой! Ненавижу тебя!

Жгучая боль, похожая, наверное, на удар ремня, рассекает щеку. Такое случается впервые. Никогда прежде мама так не поступала, не позволяла себе поднять на меня руку, а уж тем более, дать пощечину! И тут этот Толик отличился!

— Я тебе этого не прощу, — откликаюсь я глухо.

— Вера… — зовет мама, кажется, сама удивленная своим поступком.

— Уходи!

На удивление, мама молча выходит и закрывает за собой дверь, а я осторожно опускаюсь на кровать, запускаю пальцы в волосы и нещадно стягиваю пряди. Такая резкая боль помогает отвлечься, отрезвляет, переключает сознание.

— Не может быть, — вою протяжно, — не может быть.

Я как будто сплю и вижу страшный сон. Уезжая тогда из Москвы, я была уверена, что больше никогда не увижусь с этим человеком, но мама сама тащит его ко мне. Зачем? Что за мания такая навязать мне своего так называемого мужа?

Едва расслабляю пальцы и отпускаю волосы, в памяти всплывают оборванные картинки того вечера, когда я ушла из дома. Я в своей комнате, хочу лечь спать пораньше, потому что устала за день. Ложусь в кровать и включаю телевизор на тихий звук, под который довольно быстро начинаю дремать. И вдруг чувствую чьи-то руки на своих ногах, но сквозь сон еще не понимаю, что происходит. Грубые, рваные касания вытягивают в реальность, а тяжелая ладонь накрывает рот в тот самый момент, когда я начинаю истошно визжать…

— Хватит! — говорю сама себе, вновь сцепляя пальцы на волосах и вновь тяну, изгоняя страшные ведения из памяти.

— Вера, — слышу тихий голос папы из-за приоткрытой двери, — могу войти?

Черт, совсем забыла про папу! Он не должен стать свидетелем наших разборок, он не должен знать, ведь он тоже не поверит, он скажет, что я виновата сама, а я этого больше не выдержу, да и уходить теперь уже некуда.

— Заходи, — отзываюсь и рывком стираю с щек остатки слез.

Папа проходит в спальню, садиться рядом и какое-то время молчит, смотрит в стену, но, видимо, собравшись с мыслями, говорит:

— Что произошло у вас с мамой?

Я ожидала именно этого вопроса, ведь после увиденного его интерес вполне закономерен.

— Обычная ссора, — отвечаю я.

— Я не задавал вопросов тогда, когда ты вдруг решила жить со мной, но подозревал, вернее сказать, знал наверняка, что твое решение связано с ее новым мужем. Но, я не думал, что ваш разлад столь велик. Татьяна в подробности не впадала, говорила лишь, что ты не можешь смириться с ее новым статусом. Но сегодня я увидел, что это не просто каприз, это что-то большее.

— Пап, не бери в голову, это наши с ней проблемы, — ну что еще я могу сказать?

— Вера, если есть что-то, что… ты хочешь рассказать — расскажи.

— Нет, пап, ничего такого. Я не люблю этого Толика и все, а мама нарочно пытается нас свести.

— Я знаю, — произносит папа аккуратно, — что ты плохо перенесла наш развод, и, наверное, тебе тяжело привыкнуть к тому, что мы с мамой больше не семья, но нам всем надо идти дальше. Мама встретила другого мужчину, и, как бы нам не было тяжело, с этим стоит просто смириться.

— Нам? — уточняю я случайную папину оговорку, — тебе тоже тяжело?

— Вера, — тяжело вздыхает папа, — разумеется, наш развод дался мне непросто, и, конечно же, видеть твою маму с другим мне тяжело. Но это жизнь. Такое случается.

Случается, как показала жизнь, еще и не такое, но озвучивать этого папе я не стала.

— Со временем станет легче, — добавляет папа, кладя свою теплую ладонь мне на плечо, а я молчу, не зная, что и ответить.

— Не хочу, чтобы он был тут, — говорю папе.

— Они собирались уходить. Должно быть, уже ушли.

Когда слышу это, то с плеч словно падает огромный камень. Даже дышать становится легче.

— Как экзамен? — спрашивает папа.

— Так себе, — честно признаюсь я, — пятерку поставили только из-за хорошей зачетки.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает папа, но я качаю головой — рассказывать еще и о Марке у меня просто нет сил, — тогда отдохни, поспи, ты вчера готовилась весь день.

Я согласно киваю, а папа наклоняется, целует меня в макушку и уходит, осторожно прикрывая за собой дверь. Мне действительно нужно отдохнуть, а обо всех свалившихся проблемах я подумаю позже.

Переодевшись в домашнее забираюсь под одеяло и закрываю глаза, но едва начинаю засыпать, слышу, как в сумке пищит телефон, оповещая о сообщении. Если не отключить — так и будет пиликать, поэтому приходится встать. Сначала, хотела не глядя выключить, но где-то внутри затеплилась надежда, что это Марк, поэтому разблокирую телефон и вглядываюсь в слепящий экран.

Это не Марк, это мама. Предлагает встретиться вечером в кафе вдвоем и поговорить. Если без этого Толи, то почему бы и нет. Может быть, мама, наконец, поняла, что с ним я никогда не уживусь? Может, наконец, будут и хорошие новости? Пишу, что согласна, мы обговариваем время, а после я все же ложусь спать. Этот день выпил слишком много моих нервов.

Будильник звонит так противно, что появляется невольное желание поступить, как герои фильмов — бросить телефон в стену, но вместо этого, я заставляю себя встать и отключить навязчивую мелодию. Глаза сильно опухли, я едва могу разлепить веки, так еще и ресницы покрылись тонкой, тянущей корочкой. Иду в ванную, тщательно умываюсь и промываю глаза, но отражение в зеркале все равно не радует. Впрочем, на данный момент мне на это наплевать.

Дома темно, лишь из-под двери в папину комнату бьет блеклая полоска света от телевизора. Будильник прозвенел за полчаса до встречи с мамой, поэтому я, не теряя времени, наскоро собираюсь, вызываю такси, перед выходом заглядываю к папе, но он дремлет, поэтому не бужу его, а молча ухожу, тихо закрывая дверь.

Когда захожу в кафе — мама сидит за одним из столиков, а на столе уже стоит чайник, пара чашек и пирожные. Увидев меня, она машет мне рукой, а когда подхожу, встает и тянется с объятьями.

— Я рада, что ты пришла, — мягко говорит мама, поглаживая меня по плечам.

Ни слова о пощечине, даже намека на раскаяние. Я не отстраняюсь, потому что этот невинный жест напоминает мне о тех временах, когда мы с мамой были одной семьей, когда у нас не было тайн, и мы друг друга во всем поддерживали.

— Я уже заказала нам чай, чтобы не сидеть голодными, а основное блюдо закажем вместе, — говорит она, подталкивая меня к диванчику.

Ее добродушие вопреки логике, меня напрягает. Возникает ощущение, что мне пытаются заговорить зубы.

— Выбирай, что захочется, — улыбается мама, протягивая мне меню.

— Я не голодна, буду овощной салат, — отзываюсь я.

— Как скажешь, хотя, ты сильно похудела с тех пор, как уехала к папе.

— Не будем об этом, — резко прерываю я, — ты хотела поговорить, — напоминаю прямо.

— Да, верно! — кивает мама и вдруг ее напускная уверенность словно в воздухе рассеивается.

К нам подходит официант и у мамы появляется минута, пока она диктует ему наш заказ, но официант уходит, а мама все еще молчит.

— Так что? — тороплю я.

— Вера, мы с Толей, — сердце замирает в предвкушении, — решили продать нашу московскую квартиру, — и ухает вниз, разбиваясь от несбывшихся ожиданий.

— И что? — холодно интересуюсь я. Градус нашего разговора понижается в одно мгновение.

— Мы с папой ведь регистрировали ее на тебя при покупке, а теперь, чтобы продать нам нужна твоя подпись. У Толи есть однушка в Химках, ее мы уже продали, плюс продадим нашу и купим одну большую, а в ней выделим тебе долю.

— Вам вдвоем стало мало трехкомнатной квартиры? — осознаю, как грубо звучит мой вопрос, но внутри клокочет настоящий вулкан, и я каким-то чудом не даю ему рвануть.

— Толя чувствует себя неудобно из-за того, что мы забрали твою комнату под его кабинет, поэтому хочет купить четырехкомнатную квартиру. Тогда в ней снова будет твоя личная комната, и когда ты вернешься…

— Я не вернусь! — резко перебиваю я, — пока там будет жить этот Толя!

— Верочка… — устало выдыхает мама, но я не даю ей продолжить.

— На кого будет зарегистрирована новая квартира?

— Понимаешь, — и уже с этой фразой мне все понятно, — я сейчас устроилась на работу в госучреждение, теперь вот сдаю декларацию. Если там увидят дорогую покупку, то у прокуратуры возникнут вопросы, нужно будет доказать на какие средства приобретена новая квартира, а это очень проблематично. Мы решили, что зарегистрируем на Толю, а он выделит тебе долю, соразмерную той, что выделана в этой квартире.

Чтобы хоть немного унять бушующий внутри пожар, делаю несколько резких глотков чая.

— Нет! — твердо отвечаю я.

— Вера, не торопись…

— Я сказала нет! — повторяю грубо, — я не знаю, чем так этот Толя затуманил твой мозг, но то, что ты предлагаешь мне сделать просто не укладывается в моей голове! Околдовал он тебя что ли? Как можешь ты быть такой слепой?

— Хватит! — резко прерывает мама, — мне нужна твоя подпись на документах. Покупателя уже нашли, как и новую квартиру. Все остальное сделаем без твоего участия.

— Я ничего не буду подписывать! — заявляю категорично, — я-то надеялась, что в тебе проснулись материнские чувства, но нет! Этот Толик управляет тобой, как куклой! Я ничего не подпишу и не позволю продать мою квартиру, которую купил папа! Твой Толик не имеет к ней никакого отношения и пусть свои грязные лапы не тянет к имуществу, которое принадлежит мне!

— Вера!

— Он и без того выгнал меня из собственного дома, — твердо продолжаю я, — я оставила вам двоим трехкомнатную квартиру…

— И просто уехала! — пытается прервать мама

— И этого довольно, — холодно прерываю я, — на большее не рассчитывай. А если Толик, — тяжело сглатываю, от волнения, — хочет купить квартиру побольше, то пусть осуществляет свои желания за собственные средства.

— Значит так! — недовольно произносит мама, — я честно пыталась все это время наладить с тобой отношения, но, кажется, вырастила ужасную эгоистку, которая хочет, чтобы поддерживали только ее хотелки!

— Это не так!

— Толя мой муж! — заявляет она, — хочешь ты того или нет. И если ты еще считаешь меня своей матерью, то документы подпишешь! Тебя никто и ни в чем не ущемляет, Вера!

Главное в этой ситуации глубоко дышать и контролировать собственные порывы. Не хотелось бы, чтобы кто-то стал свидетелем грандиозного скандала, который меня так и тянет закатить.

— Мне больше нечего добавить, — как можно тверже говорю я, избегая смотреть матери в глаза, — если ты готова променять дочь на ширинку — это твой выбор! Всего тебе хорошего!

И не давая ей шанса ответить, встаю и ухожу. Забираю в гардеробе куртку, отмечая, что меня никто и не пытается догнать, вызываю такси к торговому центру, что стоит в соседнем квартале, потому что хочу пройтись на свежем воздухе, и ухожу.

Бреду по пустой улице, жмурясь от порывов ледяного ветра, и не могу поверить, что все происходящее не сон. Когда мы с мамой настолько разошлись в своих отношениях? Когда так случилось, что она всецело переметнулась на сторону своего хахаля? Когда мы стали чужими друг другу? Наверное, в тот день, когда я, заливаясь слезами, пыталась рассказать ей о том, что произошло всего за пять минут, до ее неожиданного возвращения домой, а она заявила, что я перешла все дозволенные границы и оклеветала ее мужа.

Подхожу к центру, возле которого уже ожидает мое такси, устало забираюсь в салон, и, хотя водитель довозит меня до дома за считанные минуты, едва не засыпаю прямо на заднем сидении.

Дома все так же — папа дремлет, но телевизор погас от долгого бездействия, а я решаю принять теплый душ. Все мышцы словно свинцом налились, хочется расслабиться и, желательно, забыться, хотя со вторым явные проблемы. Марк за весь день так и не объявился, а на телефоне лишь одинокая Иркина смска с вопросом как я себя чувствую.

Еще вчера я была обычной счастливой девчонкой, наслаждающейся любимым человеком, а сегодня словно все беды разом решили свалиться мне на голову. Разве так может быть? Как беззаботно я жила все это время, ни о чем не тревожилась. Ела… Господи, когда я в последний раз взвешивалась? Совсем забыла об этом, расслабилась, потеряла контроль!

Весы так и манят, я буквально испытываю невероятно тягучее желание взвеситься. Достаю их из-под ванной и немедля встаю, а едва высвечиваются цифры, мне хочется выть от такой несправедливости! Я поправилась на два килограмма! Я знала, я чувствовала это, ведь мне стало тяжело подниматься на этаж, и появилась, кажется, отдышка. И в зеркале я видела отвратительное зрелище — должна была понять в чем дело!

Мне немедленно нужно сделать хоть что-то, как-то запустить процесс снижения веса, но гулять ночью я уже не выйду, заниматься спортом не могу физически, тогда что? Ответ приходит сам собой — мочегонное!

Выпиваю сначала две таблетки, но спустя полчаса проглатываю еще две. Мне необходимо срочно похудеть, пусть даже за счет вывода лишней жидкости!

А ночью просыпаюсь от жуткой судороги ноги. Мышцы скрючивает от пятки до колена, и, как бы я не скакала по комнате, пытаясь растянуть ногу, легче не становится ни на йоту: отпускает в одной точке и сразу же скрючивает в другой, пока я, наконец, не нахожу единственное положение, при котором мышца медленно расслабляется.

Но едва отпускает ногу, появляется головокружение, которое отнюдь не похоже на те многие случаи, происходившие со мной раньше. Сейчас крутилась именно картинка перед глазами, казалось, что комната едет, а я не могу сфокусировать взгляд ни на одной вещи.

Одновременно с этим я чувствую насколько сильно напряжен мой мочевой, поэтому, преодолевая ужасную расфукусировку и отсутствие точки опоры в теле, бреду к туалету, хватаясь за стены. Голова плывет все сильнее, будто я попала в десятибалльный шторм, а закончив свои дела, я принимаю вертикальное положение и в тот же миг кровь отливает от головы, и черная густая пелена сужается к центру, заглатывая меня в темноту. Нет, я не упала в обморок, я все слышу и чувствую, но полностью дезориентирована.

Темнота сгущается, перед глазами начинают мелькать яркие, давящие круги, мерцающие все сильнее. На ощупь, по стеночке добираюсь до комнаты, до кровати, облокоттившись на которую, я опускаю голову вниз. Я не знаю правильно ли поступаю, но чисто инстинктивно мне хочется, чтобы кровь хлынула в мозг, неся спасительный кислород, и лучшим способом мне видится опустить голову ниже тела. Это работает. Наконец, тьма в глазах рассеивается, оставляя после себя лишь оглушающий шум в ушах, сравнимый разве что с тем, что мог бы слышать унитаз во время смыва.

Макушка покалывает, кажется, что волосы приподнимаются у корней, и мне становится легче. Несмотря на одолевающие сомнения, плетусь на кухню, где разом выпиваю два стакана воды, отчего пустой желудок опаляет мгновенной прохладой, и он реагирует острым приступом тошноты. Но стоит перебороть позыв, как становится немного легче. Я добредаю до кровати, ничком сваливаюсь, но еще какое-то время лежу и контролирую непроизвольные сокращения мышц, чтобы не довести их до нового спазма.

Каждые минут десять мне необходимо дойти до туалета, но в текущем состоянии это довольно непростая задача. Промучившись еще час, полностью обессиленная, наконец, засыпаю.

Утром чувствую себя разбитой, не помогает ни душ, ни выпитая вода. Папа пытается пристать с завтраком, но у меня нет сил даже, чтобы с ним поспорить. Голова гудит роем пчел и кружится, но, преодолевая себя, я все же собираюсь и уезжаю в институт. Из-за ужасного бессилия еду на такси. До четвертого этажа добираюсь уже на пределе своих сил.

— Воронова? — меня обгоняет Эдуард Валентинович и открывает дверь преподавательской, — заходите-заходите. Проверил я Ваши наработки, и знаете — неплохо. Сейчас кое-что подправим, и я еще отыскал одну очень хорошую табличку, она старенькая и вы, Воронова, будете первой, кому я ее дам использовать!

Он говорит и говорит, пока я устало усаживаюсь на стул сбоку от его стола, а голос становится все тише и тише, и, кажется, уже едва различим вдали.

— Воронова, — зовет меня дипломный, но все его слова тонут в густой темноте.