40 глава

Ты можешь влиять на судьбы людей, но никогда не сможешь полностью повлиять на свою. Можешь быть красивой, умной женщиной или успешным, влиятельным мужчиной. Ты можешь быть никем и добиться многого. Можешь быть всем и не добиться ничего.

Исход один. Если тебе суждено умереть сегодня, то никакими средствами тебе не избежать этой участи. Ни деньги, ни безграничная власть не уберегут от хрупкости жизни. Она одна, коротка и безумно непредсказуема.

Ладно, ты исчез. Тебя больше нет в этом мире. Тебе уже явно, все равно. Выбора-то и нет особо. На небесах ты или в преисподней, а может быть растворился в небытие. Что делать тем, кому ты все еще нужен здесь? Твоя жизнь уже окончена, а им остаток своей, проводить без тебя.

Не ясно, кому всё-таки хуже. Тому, кто уже не существует или тем, кто остался, без его существования.

*****

Врачи, суетясь, проносятся мимо. Их белые халаты мелькают перед глазами белыми вспышками. Всё происходит в замедленной съемке, как в кошмарном сне, из которого я не могу проснуться.

Понимаю, что это конец. Конец всего. Конец нашей истории. Но тело не повинуется, оно парализовано, застыло в безмолвном ужасе. Я молчу. Не могу даже кричать, хотя внутри все сводит. Кажется, что я сама больше не живу.

Тишина не наступает. Шум вокруг – суматоха, топот ног, шёпот медсестёр – только подчёркивает жуткую реальность происходящего.

Затем – резкий вдох, и я снова слышу голос Андрея, его слова прорываются сквозь туман в сознание:

«Удалось откачать…».

Ещё один вздох и я, кажется оживаю. Могу посмотреть на родителей Влада. Они все еще, в ужасе. Ирина бьется в истерике. Но, теперь это выглядит, как облегчение. Как возврат к жизни всех нас.

Воздух пропитан запахом лекарств и чего-то еще, чего-то острого, металлического, запаха крови. Тишина наконец наступает, но она тяжелее любого шума, наполнена невыразимым напряжением. Я встаю, ноги еще слабые, колени дрожат. Петр помогает мне прислониться к стене.

– Что это было? – шепчу я, голос мой хриплый, почти неслышный.

Петр смотрит на меня, его взгляд серьезен и измучен.

– Его сердце остановилось. Врачам удалось спасти его. Говорят, что состояние стабильное.

Я вдыхаю глубоко, пытаясь успокоить дрожь в руках. Чувствую, как холод пробирается ко мне изнутри, застывая в сердце ледяным куском.

Часы тянутся, как ледники, медленно, неотвратимо. Мы сидим в маленькой, стерильно-чистой комнате ожидания, за окном рассвет проливает бледный свет на бесконечные ряды больничных палат.

Тишина в комнате напряженная, пронзительная, разбитая только изредка слышными шагами медсестер и приглушенным шумом из коридора.

Петр молчит, его лицо застыло в маске безутешного отчаяния. Ирина изредка всхлипывает, прижимая к себе руки. Я стараюсь держаться крепче, но внутри меня бурлит буря неопределенности.

– Состояние господина Волкова… стабильно, – произносит врач. Голос спокойный, профессиональный. – Первые результаты обследований показывают, что страшное позади.

Петр вздрагивает, его руки сжимаются в кулаки. Ирина закрывает лицо руками, сдавленный плач облегчения срывается с ее губ.

– Он придет в себя? – спрашивает Волков, его голос тверд, хотя я вижу, как его руки дрожат.

Врач смотрит на него прямо, не отводя взгляда.

– Да, после запуска сердца, он стал сам дышать. Теперь мы берем ситуацию полностью в свои руки. Последняя операция на данный момент, прошла успешно. Клиническая смерть не вызвала повреждение клеток мозга. Теперь мы будем тщательно восстанавливать его. Шансы есть.

Он немного удерживает паузу, затем добавляет, его взгляд теперь направлен на меня:

– Когда он придет в себя, вы можете очень тихо посетить его. Не пугайтесь, он может ничего не понимать, это нормально после клинической смерти. Ему будет нужно время.

Мы благодарим врача. Благодарим за все, а главное за то, что вытащили его с того света. Он отказывается от благодарностей и говорит, что примет их только когда лечение пройдет успешно.

Оставляет нас одних. Мы с Ириной обнимаемся. Первый раз за эти страшные сутки на моих губах, ощущаю хоть и слабую, но улыбку.

Через некоторое время нам разрешают зайти к Владу. Позволяю родителям пойти вдвоем. Сама иду в туалет. Нужно умыться, привести себя в чувства. Внутри меня ужасная пустота после пережитого ужаса. В зеркале не узнаю себя. За сутки я постарела ещё на десять лет…

Выхожу из туалета, чувствуя себя немного лучше. Вода смыла с лица следы усталости, но внутренняя дрожь всё ещё остаётся. В коридоре слышу приглушенные голоса родителей Владислава, доносящиеся из палаты. Сделав глубокий вдох, решаюсь войти.

Петр и Ирина стоят рядом с кроватью сына, держась за руки. Ирина выглядит измученной, но глаза ее светятся надеждой. Петр тоже, выглядит более расслабленно.

Они оборачиваются, когда я вхожу. Ирина улыбается, слабая, чуть заметная улыбка, полная боли и одновременно радости. Петр кивает, его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь ненадолго. В нём читается что-то неопределенное – благодарность, сомнение, что-то еще, что я не могу разгадать.

– Как он? – спрашиваю тихо, стараясь не нарушить хрупкую тишину в палате.

Ирина подходит ко мне, кладет руку на мое плечо. Ее прикосновение неожиданно теплое и успокаивающее.

– Он жив, Мирослава, – шепчет она, голос чуть дрожит. – Это главное. Врачи говорят, что шансы на полное выздоровление есть, но… это будет долгий путь.

Петр подходит ближе, его взгляд строг, но в нем больше нет той холодности, что была раньше.

– Мы благодарны тебе, Мирослава, – говорит он, его голос неожиданно тихий и искренний. – Ты рядом с ним, даже когда… когда всё так плохо.

Я отворачиваюсь, не в силах выдержать его взгляд. В памяти всплывают последние месяцы, полные боли, страха, отчаяния. Но сейчас, глядя на Влада, лежащего в этой больничной палате, я понимаю, что все это позади. Или, по крайней мере, надеюсь, что так.

– Я… я буду рядом, пока он не восстановится, – отвечаю тихо, голос слегка хриплый.

Молчание повисает в воздухе, прерываемое лишь тихим гудением аппаратов. Смотрю на на его спокойное, бледное лицо. Что ждет нас дальше?

– Вы останетесь? – с надеждой спрашиваю Волковых.

– Мы убедимся, что его жизни больше ничего не угрожает, и вернемся в Москву, – отвечает Петр.

– Ты та, кому мы действительно можем доверить нашего сына, – улыбается Ирина и обнимает меня.

Очень крепко, по-матерински. Петр обнимает нас обеих, и я чувствую, что по-настоящему, часть их семьи. Даже если Влад не простит меня… даже если захочет развестись… Вражда между кланами Ильинских и Волковых окончательно ушла в небытие. Мне бы хотелось на это надеяться.

Краем глаза замечаю, как веки Влада немного дрожат. Я киваю в его сторону, и мы затихаем. Он открывает глаза тяжело, с усилием. Взгляд ужасно туманный, непонимающий.

Молчим. Только легкие облегченные улыбки играют у нас на губах.