39 глава

Меня приводят в чувства. Открываю глаза от жуткой вони нашатыря. Медсестра отходит от меня. Слезы сразу же наворачиваются на глаза.

«Во время операции возникли осложнения. Мистер Волков снова впал в кому. Есть риск, что он может не очнуться.».

Слова врача снова всплывают в памяти с болью. Я подрываюсь с места. Кричу по-русски, по-английски, чтобы меня пустили к нему, чтобы дали мне его увидеть.

Параллельно обвиняю их в ложной надежде на то, что Влад спокойно перенесет эту операцию. Врач понимает мою боль, просто молча стоит, опустив взгляд. Андрей держит меня, пытаясь усмирить мой гнев и отчаяние.

Медсестра протягивает мне какую-то микстуру, по-немецки просит выпить. Пью. Через несколько минут понимаю, что это успокоительное. Когда я останавливаюсь, опустошенная, врач позволяет мне пройти в реанимацию, но посмотреть на Влада только через стекло.

За стеклом, под белым, холодным светом ламп, лежит тело. Просто тело. Без признаков жизни. Только аппарат указывает очень медленное сердцебиение.

Его лицо, обычно такое резкое, выразительное, сейчас, словно вылепленное из воска. Снова эти ужасные трубки…

Он не может дышать сам. Аппараты жужжат, пищат, измеряют его жизнь, каждую секунду подтверждая мою бессилие.

Прижимаюсь к холодному стеклу, словно пытаюсь проникнуть сквозь него, дотронуться до него, почувствовать его пульс, убедиться, что он еще жив.

Слёзы текут по щекам, но я не вытираю их.

– П-пожалуйста… Не оставляй меня… – шепчу одними губами.

Это мольба. С самой глубины души, покрытая болью и отчаянием.

Я говорю с ним, шепчу, хотя знаю, что он меня не слышит. О том, как я боюсь потерять его, как сильно я его люблю. Не ту любовь, которая была раньше, смесь ненависти и притяжения, а другую – глубокую, теплую, наполненную состраданием и безграничной нежностью.

Дверь открывается, и в комнату заходит хирург. Тот самый, чей приговор убил во мне всякую надежду несколько минут назад.

Смотрит на меня, а затем на Влада. Я вижу в его глазах усталость, но также и что-то ещё… Сочувствие, возможно? Или он просто чувствует мое отчаяние?

– Миссис Волкова, – говорит он тихо, по-английски, его голос усталый, но спокойный. – Я понимаю, что вы испытываете сейчас. Поймите, мы сделали всё возможное, но изначально вас предупреждали о рисках. Сейчас… сейчас всё зависит от него самого. У него очень сильное сердце, остаётся надеяться, что оно не откажет…

Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь уловить хотя бы намек на ложь, но не нахожу.

– То есть… Он может… в любой момент? – язык не поворачивается сказать самое страшное слово.

Хирург делает паузу, потом говорит, внимательно вглядываясь мне в глаза:

– Готовьтесь к худшему и надейтесь на лучшее.

Его фраза выбивает воздух из моих лёгких. В голове пролетают все варианты развития событий. Я боюсь увидеть на аппарате нулевой пульс и услышать пронзительный писк. Что я скажу его родителям? Как… как я сама поведу себя, когда услышу время смерти?

В глазах снова все плывет. Врач против воли уводит меня из реанимации. Я все же остаюсь в коридоре. У меня жуткий мандраж, кажется, что я сама сейчас умру от этой ужасной боли внутри.

Время тянется, как растянутая резина, готовая вот-вот лопнуть. Каждая секунда – вечность, наполненная невыносимым ожиданием.

Сижу в холодном коридоре больницы, сгорбившись, словно старая женщина, хотя мне всего лишь… сколько? Двадцать четыре? Времени для расчета нет. Есть только бесконечное ожидание.

Вспоминаю, как мы впервые встретились… Его надменная улыбка, холодные зеленые глаза, полные сарказма… Наше принудительное объединение… Наша вражда… Свадьба…

Всё это проносится перед глазами, как калейдоскоп картинок. Теперь всё это кажется далеким, нереальным, как сон. Осталась только боль, острая, пронзительная, сжимающая сердце в железные тиски.

Вдруг звонок телефона. Это Пётр. Его голос, обычно спокойный и уверенный, сейчас слабый, словно он тоже на грани обморока.

– Мирослава, – его слова с трудом прорываются через хрип, – почему... Почему ты не звонишь?

Я не могу сказать ему правду. Не сразу. Слова застревают в горле, превращаясь в безмолвный крик.

– Он… Он в коме, – говорю я, голос дрожит, словно листья на ветру. – Прошла операция, осложнения…

Я слышу его тяжелый вздох. Пауза тянется долго, наполняясь моим молчаливым страхом.

– Мирослава… – его голос срывается, – скажи… Что-нибудь… Даже ложь. Я… Я не выдержу, если…

Его слова разрывают меня на куски. Я вижу его переживания через телефон. Он так же, как и я, находится на грани отчаяния.

– Сейчас всё решает… Судьба, – шепчу я, понимая, что ложь не может его успокоить. – Врачи… Они пока абсолютно бессильны. Пётр, эти сутки… Они…

Слышу ужасно болезненный крик Ирины в трубке на фоне. Сама пытаюсь сдержать громкие рыдания. Вновь наступает молчание, тяжелое и наполненное безысходностью.

Мы оба знаем, что надежда уже тает, как снег под весенним солнцем. Остаётся только ждать… Ждать неизбежного. Пётр сдавленно шепчет в трубку:

– Мы вылетаем… Первым рейсом.

Он отключается, и я роняю телефон на колени. Присутствие родителей Влада хоть немного сгладит удар, если новости будут плохие. Надеюсь, они успеют до того как…

Я схожу с ума. Надежда растворилась, хотя шансы пятьдесят на пятьдесят.

«Готовьтесь к худшему, надейтесь на лучшее».

Звучат слова хирурга в голове. Я готовлюсь к худшему очень уж сильно. Настолько, что в моей тупой башке Влад уже не выжил.

Умоляю врача ещё раз пустить меня посмотреть на Влада хотя бы за стеклом, но он непреклонен. Рву на себе волосы, царапаю кожу ногтями. Как-то отвлечься на физическую боль. Но это не помогает.

Не знаю, сколько проходит времени, но когда я вижу в конце коридора родителей Влада, понимаю, что много.

Они подлетают ко мне. Задают шквал вопросов. Но у меня не поворачивается язык. Врач спасает ситуацию, они общаются с ним без помощи переводчика.

После небольшого диалога, доктор всё же позволяет им пройти. Я больше не решаюсь. За эти часы я окаменела.

Не могу ни шевелиться, ни думать. Не знаю как, но моя психика полностью атрофировалась. Наверное, я сама заблокировала всю эту жгучую боль внутри, оставив только страшную пустоту.

Глухой удар, словно молотком по вискам, – это всё, что я помню. Крик Ирины из реанимации, разрывающий тишину больничного коридора, – сплошная, невыносимая боль.

Их силуэты, выходящие из палаты… Не утихающие громкие крики матери. Всё плывёт, размыто, как акварельная живопись, где четкие линии растворяются в тумане.

Я вижу их лица – Ирину, бледную, истерзанную горем, и Петра, с застывшим выражением лица, сжимающего губы в тонкую линию. Сквозь общий шум слышу самое главное. То, что выбивает душу из тела…