Эпилог

Марина

В больничной палате, в которой я провела последние десять дней, не так уж много моих вещей, но Ольга Борисовна все равно вызывается помочь мне со сборами, приехав в больницу этим утром.

На улице по-весеннему тепло, в молодых тополях за окном щебечут птицы, и солнце хорошо освещает комнату. Не заметить, как мачеха осунулась в последнее время, невозможно. Еще больше похудела и поседела, хотя все так же элегантно причесана и одета. Слишком много проблем одномоментно свалилось на ее плечи, тут у кого хочешь подкосятся ноги. И в некоторой степени я тоже была их частью.

Она стоит по другую сторону больничной койки и помогает мне складывать вещи в большую сумку, сама не замечая, как аккуратно распрямляет рукава моей пижамы и застегивает пуговицы, прежде чем ее спрятать. Словно привыкла это проделывать много лет. Но я знаю, что это не так. И тем не менее все, что делает эта женщина, она делает по своей воле — в том числе и находится здесь.

— Спасибо за помощь, Ольга Борисовна, но я бы и сама справилась. У меня не так много вещей.

— Да мне не трудно, девочка, а тебе еще нужны силы. Господи, — вздыхает она, — как же я не люблю подобные места! Мне кажется, я никогда не выберусь из этих стерильных стен и чистых коридоров. Сначала Паша, потом вы с Ярославом. Ты точно хорошо себя чувствуешь, Марина? — во второй раз спрашивает она, когда я складываю последнюю вещь в сумку и застегиваю ее. — Или просто хочешь домой?

— И то и другое, — не скрываю я собственных мыслей, слегка улыбнувшись женщине. — Не беспокойтесь, со мной все хорошо. И я тоже не люблю стерильные коридоры.

Она рассматривает меня, не отвлекая и не спеша говорить, пока я расчесываю волосы, убирая их на плечо.

— Ты так изменилась за эти полгода, — удивляется, — я очень рада видеть тебя настоящую, Марина. Но осталась такой же худенькой. Тебе надо лучше питаться. У нас в поместье работает хороший повар, я попрошу его подобрать для тебя специальное меню. А, девочка? Может, поживешь с нами, пока окрепнешь? Паша будет рад, и Ярославу будет спокойнее при мысли, что ты не одна. Врач сказал мне, что отпустит его домой не раньше, чем через неделю.

Когда нас с Ярославом нашли во дворе дома Вормиева, мы оба были без сознания, и я не помню тот момент, когда подоспела помощь. Он потерял много крови и просто чудом жил, а на мне, видимо, сказался стресс, страх за него и отравление эфиром. Не самый лучший коктейль для беременной женщины, и давление держалось на критически низком уровне следующие несколько дней.

Наверное, в тот миг я физически ощущала состояние мужа и была с ним одним целым — как оказалось, иначе я не умею. И мои слова Ярославу вовсе не были бравадой. Если бы в тот день он умер, я бы не стала бороться за свое одинокое будущее в империи Корнеева. Нет, зная, что меня ждет. Я помню, как мной овладел холодный страх, когда бледное лицо Ярослава вдруг напомнило Сашку и все, что было дальше.

Просто чудо, что мы не потеряли ребенка. Наверное, у Борзова какие-то особые гены и стремление к жизни, потому что я оказалась выжатой и разбитой, а ребенок в порядке. Он заставлял меня спать следующую неделю по шестнадцать часов, будил ночью, чтобы выпить теплое молоко с круассаном, а утром просил добавку к каше и свежие персики. А когда мы не спали — толкался ножками, требуя внимания.

Моя девочка еще не родилась, а уже возвращала маму к жизни и учила с ней считаться, действуя ничуть не менее упрямо, чем ее папа.

Нет, Ольге Борисовне не стоило обо мне беспокоиться, я уже была не одна. А вот вид мачехи меня огорчал.

— Спасибо за приглашение, Ольга Борисовна, но у меня есть дом. Пора вернуться и напомнить ему о хозяевах. Я позабочусь о себе, не беспокойтесь! В последние дни мой аппетит и меня саму удивляет, так что голодной точно не останусь. И я… позвоню отцу.

— Да, позвони, — кивает мачеха не без надежды. — Что ж, будем ждать вас в гости уже с Ярославом. Паше еще трудно передвигаться вне дома, история с Кириллом нам обоим далась нелегко, но он всегда о тебе спрашивает. И скучает, девочка, ты ведь знаешь.

Есть вещи, о которых мы с мачехой если и заговаривали, то многое оставляли недосказанным. Поэтому помолчали и сейчас. Нравилось это кому-то или нет, однако Стальной Босс все еще оставался у руля своей империи — тоже разбитый, с рубцом в сердце, но собранный в стержень собственной волей.

И по-прежнему ждал меня.

— Как он — Кирилл? — решаюсь спросить я мачеху, раз уж она сама заговорила о сыне. Хотя и не уверена, что получу ответ.

После случившегося, да и до этого, Ольга Борисовна всегда говорила о Кирилле неохотно и с тоской. Я ее понимала. Если рана болит, то больно ее касаться даже словами. Я не могла знать наверняка, но догадалась, что новость о живом сыне не стала для них с отцом потрясением. Они узнали правду раньше — вот что подточило здоровье обоих, но не знали, какую игру Кирилл против них ведет и с кем, пока не открылось очевидное.

— Плохо, — признается мачеха. — Конечно, есть надежда, что после специального лечения разум нашего сына проясниться, и он почувствует себя лучше. Мы будем делать для этого все необходимое. Но чудес не бывает, Марина. Кирилл не станет другим. Его душа останется прежней, и нам с твоим отцом это известно лучше, чем кому-либо.

— Именно поэтому вы не спешите никому сообщать о том, что он жив? — предполагаю я. — Я не видела никаких новостей о нем. Два дня назад ко мне приходил адвокат отца и тоже попросил нигде не упоминать о наследнике.

Я неторопливо одеваюсь, а Ольга Борисовна поправляет жакет и садится на край моей постели. Отвечает не без печали и, тем не менее, с уверенной сдержанностью:

— Наследница своего отца ты, Марина. А что касается Кирилла, то это был его выбор — отказаться от своей семьи, не наш. Если однажды он передумает и решит за все ответить… Что ж, пусть сделает это сам. А сейчас он не хочет никого видеть и не отождествляет себя с нашим сыном. Для всех он Невидимка — несуществующий человек. Я не хочу, чтобы об этом трубили из каждой газеты. Он хочет тишины, и он ее получит.

— Мне очень жаль. — И это действительно так.

Ольга Борисовна качает головой.

— Не надо, Марина. Его не за что жалеть, хватит и моих слез. У Кирилла было все. Все, что только может иметь молодой парень — свобода, деньги, внешность, любые возможности! Он мог стать нашей гордостью, а стал — болью. Тебе это будет трудно представить, вы с ним совершенно разные, но еще мальчишкой Кирилл не чувствовал границ. Сначала воровал — не только у нас, но и у наших работников. Нет, не лишь бы что. Ему нравилось отбирать у людей самое ценное — то, чем они дорожат. А потом выбрасывать это, словно мусор. Я долго не хотела этому верить, находила ему оправдания и защищала Кирилла перед Пашей, платила пострадавшим, чтобы они молчали. Пока однажды сын не вырос и решил отобрать самое ценное у своих родителей. И это, девочка, вовсе не деньги — если ты понимаешь, о чем я.

Он захотел отобрать их жизни. Даже подумать страшно, каким бы стал Кирилл, если бы у него получилось. Вот что остается недосказанным.

— Понимаю.

— Ему будет лучше в клинике, а дальше время покажет. Пока на бо́льшее у меня нет сил. Кириллу нужен хороший психиатр и психолог.

— Вам тоже, Ольга Борисовна, нужен последний. Почему вы не признаетесь своему врачу, что у вас проблемы со сном?

— С чего ты взяла? — удивляется мачеха, но мы обе знаем, что это правда, и она сдается: — У меня с душой проблемы, девочка. Здесь психолог не поможет. А успокоительные таблетки сделают из меня растение. Нет, спасибо, это уже пройденный этап. Вот вернетесь с Ярославом домой, и я буду спать спокойнее, обещаю!

Я уже оделась, и она тоже встает, чтобы накинуть на себя легкий плащ и посмотреть на часы. Потянувшись за сумочкой, ждет, пока вошедший медбрат возьмет мои вещи и вынесет из палаты. Мы идем с ней рядом по коридору, спускаемся в лифте, и уже у выхода, увидев невдалеке автомобиль Данила Егоровича, мачеха, остановившись, целует меня в щеку и поправляет рукой мои волосы.

— Я навещу тебя завтра в вашем доме, можно? — тактично спрашивает. — Захвачу что-нибудь от нашего повара — исключительно вкусное!

— Конечно. Буду рада.

Она вдруг усмехается:

— Хоть что-то хорошее от мужа получила на старости лет. И почему ты не моя дочь?

— Ольга Борисовна…

— Но ведь это правда, Марина. Беги, девочка! Похоже, тебя ждет сюрприз, — показывает подбородком в сторону, где стоит Данил Егорович и трое парней, — а мне пора.

— До свидания!

Я прощаюсь с мачехой и поворачиваюсь к парковке, на которой вижу своего мужа. Как чувствовала, что Ярослав не станет слушать врачей, и домой сегодня мы вернемся вместе. Если честно, то последние три дня в больнице я провела из-за него — боялась, что если уеду, он тоже сбежит раньше времени. И все равно сержусь, вот же упрямец! А по телефону даже словом не обмолвился!

Ярослав похудел, что не удивительно. И волосы отросли, зато чисто побрился и оделся аккуратно — все-таки он пижон немного. А вот плечи под короткой курткой остались такими же широкими и крепкими. И взгляд знакомый — чуть хмурый, темный и внимательный.

Это для меня он синий и ласковый, когда мы одни.

Но я и сама сейчас совсем не улыбаюсь, подходя к компании.

Ярослав замечает меня раньше остальных — и мое настроение тоже. В его руке красивый букет белых тюльпанов, но он не протягивает его мне, а притягивает меня к себе и целует в край губ, когда я подхожу, прекрасно почувствовав, что я бы сейчас с удовольствием опустила этот букет на его упрямый затылок.

— Борзов, врач знает, что ты здесь? — серьезно спрашиваю. — Или ты, как всегда, сам за себя все решил?

— Марина, давай… дома поговорим!

— Тебе только швы недавно сняли, и стоять долго нельзя.

— Кто тебе сказал? Да я здоров, как бык!

— Скорее, как бычок, который вот-вот завалится на бок, — смеется Серов и, шагнув ближе, в свою очередь целует меня в щеку. — Привет, Марина. Отлично выглядишь!

— Здравствуй, Игорь. Спасибо.

Выгляжу я обычно, но вид Ярослава и наша встреча все же окрашивают мои щеки в легкий румянец. До сих пор мы виделись очень коротко, когда меня пускали к нему на несколько минут — потому что против этих свиданий был мой лечащий врач и физическое состояние обоих. И, конечно же, я чувствую волнение.

Наверное, это уже никогда не пройдет и ничего не забудется — картина с раненым Ярославом во дворе дома Вормиева, которая запечатлелась в памяти, и животный страх за него, у которого, как оказалось, нет глубины.

Третьим с парнями стоит мой друг Максим — как всегда в бейсболке и в дутой куртке-безрукавке, наброшенной на футболку, он широко улыбается. Этот парень за последнее время умудрился стать просто незаменимым, развлекая своим присутствием, как Ярослава, так и меня. И, если честно, я не ожидала, что он окажется таким преданным. Это Максим первым приехал сдать кровь для моего мужа, и подтянул ребят из офиса. Это он носил мне из ресторана каши и свежие персики. Травил анекдоты и прочую ерунду, в первые дни не давая сойти с ума — потому что не было сил говорить, только надеяться. И подозреваю, это он первым возвращал Борзова к жизни. Просто потому, что вынести тяжелый характер Ярослава и расшевелить мог только Зощенко.

— Привет, Мариш! — здоровается со мной Максим, тоже приложившись к щеке. Отобрав у Ярослава букет, торжественно вручает тюльпаны. — Держи цветы, Борзова, твой муж их сам выбирал! Только представь, два раза меня в магазин гонял, пока нашел тот, который сможет поднять. Но что не сделаешь для дорогого брата!

— Максим, что сказал врач? — спрашиваю я парня, давно привыкнув к его шуткам и зная, что Борзова пытать бесполезно. — Он хоть какие-то рекомендации дал? Или, может, выписку?

Максим пожимает плечами.

— А кто его спрашивал? Твой муж просто собрался и ушел. Я его предупреждал, что будут проблемы, а он: «Не лезь, Макс, не в свое дело». А как не лезть, когда вы мне, считай, родные люди!

Мимика у Зощенко очень живая, он говорит убедительно, и Игорь удивляется, ухмыляясь над парнем:

— Борзов, у тебя появился брат — вот этот коротышка? Почему я впервые об нем слышу? Ты по отцу или по матери родственничек, приятель? — усмехается. — Что-то я не заметил между вами сходства.

— По крови, чувак, — не обижается Максим, вернув Серову ухмылку. Полноватый Зощенко действительно ниже обоих парней, но простачком никогда не был. — В Яром теперь течет целая пинта моего уникального кода! Яр, скажи это круто, иметь кровного брата? — обращается к Ярославу, но тот лишь хмуро разжимает губы, продолжая обнимать меня за плечи:

— Обдрыстаться от радости.

— Вот, не благодари! А я-то как рад, чувак! Я давно говорю, что наше знакомство — это знак! Вот увидите, я буду самым лучшим крестным отцом вашему ребенку. Заметано!

Сегодня даже мне не угнаться за логикой друга, хотя до сих пор у меня не возникало с этим трудностей. И Борзов тоже удивленно хмыкает, низко ворча:

— С чего бы вдруг? Хватит с тебя и моих спортивных трусов, проныра!

Но парня он терпит, что для Ярослава редкость, и Игорь не может этого не заметить.

— А почему вдруг ты, а не я? — снисходительно обращается к Зощенко. — Как там тебя… Макс? Я промоутер Ярослава и самый близкий друг. Мы с ним восемь лет бок о бок, а ты только что появился.

— И что? Это не поможет, — уверенно щерится Максим.

— Почему?

— Потому что мне он доверяет, сам сказал, а тебе — сомневаюсь! Я с его женой знаешь сколько раз…

Реакцию и скорость Ярослав не растерял, и через секунду на лице Максима сидит не только кепка, но и безрукавка с худи.

— Эй! — возмущенно взмахивает тот руками, не сразу сообразив, как стянуть с головы одежду. — Ты чего, Ярый?

— Ничего, — отвечает Ярослав, рыкнув на парня. — За языком следи… брат! Иначе в следующий раз немым сделаю.

— …кофе выпил и рабочих проектов сдал, а ты что подумал? Марин? — друг смотрит на меня с надеждой, и я ему улыбаюсь.

— А почему бы и нет, Максим. Спасибо тебе за все! Я позвоню на днях.

Наставленный на меня палец Зощенко говорит о том, что друг ничуть не обижается.

— Договорились!

— Нам пора, — заканчивает разговор Ярослав, и я с ним согласна. Сейчас вернуть мужа в больницу не смогут ни уговоры, ни острастки. Он твердо намерен уехать домой, и мне этого хочется ничуть не меньше, чем ему. Слишком много времени мы потеряли.

— Ты как, дед? — обращается Яр к Данилу Егоровичу, и тот пожимает плечами, легко хлопнув внука по рукаву.

— В порядке. Садитесь с Мариной, отвезу вас. За руль тебе пока рано.

Оказалось, что в тот день, когда я приехала в дом Данила Егоровича после звонка Анжелы, женщина явилась к бывшему мужу незадолго до этого с легендой о том, что неизлечимо больна, и попросила ее выслушать. Но после того, как вошла и села за стол, добавила мужчине в напиток капсулу с запрещенными веществами, которую ей дал Макар — коктейль из снотворного и наркотического веществ. А после того, как Данил Егорович отключился, они вдвоем с Макаром перетащили его во внутренний двор, где и оставили лежать в траве под лестницей.

На самом деле капсул было две, но Анжела к тому времени уже не доверяла Бугровскому. Она побоялась убить близкого ей человека, поэтому выбросила одну из капсул. Во всяком случае, так она рассказала адвокату, и действительно вторая капсула нашлась под одним из кухонных шкафов.

Не знаю, жалость ли к бывшему мужу заставила ее это сделать, или страх за себя, но Данил Егорович смог прийти в себя уже в тот же вечер, очнувшись в больнице. А благодаря собственному здоровью и хорошему лечению, через несколько дней вернулся домой.

Сейчас он выглядел, как прежде — немного угрюмый с виду крепкий пожилой мужчина с заботами на плечах. Я была искренне рада видеть его прежним.

И он тоже не собирался спорить со своим внуком.

Что ж, нам всем пора домой.

Когда мы садимся в машину, я слышу голос Максима. Друг обращается к Игорю, пожелав нам прежде хорошего пути.

— Слушай, подбрось к работе, а? У меня еще дел сегодня — на пол Китая. Тебе ведь не трудно?

— Ты всегда такой наглый? — изумляется Серов, а я догадываюсь, что к подобным просьбам он не привык.

— Нет, — честно признается Максим. — Я просто рад, что этот чувак выкарабкался, и не могу об этом не болтать, — кивает на Ярослава, сунув руки в карманы спортивных штанов. — А ты?

Игорь вздыхает. Рад-то он рад, но что делать с Максимом — не знает. То, что мой друг пришелся Ярославу по нраву — сомнений нет, а значит придется с этим считаться. Не так часто Борзов кого-то к себе подпускает.

— Ладно, поехали, родственничек, — сдается Серов со смешком, — посмотрим, что ты за птица. Увидимся, Яр!.. Хм. — Добавляет: — Если меня не посадят за то, что я прикончил твоего… брата!

***

Данил Егорович привозит нас к нашему дому и намеревается помочь донести вещи до крыльца, но внук не дает ему такой возможности, справившись сам. Даже не верится, что после всех последних дней, мы снова дома и наконец-то одни. Без посторонних звуков и посторонних глаз.

Когда за Ярославом закрывается дверь, я поворачиваюсь к нему, и мы долгое мгновение смотрим друг на друга, пока я первая не подхожу и не обнимаю мужа.

Все эти дни я так устала бояться за него. Видеться в редкие встречи и не показывать эмоций, зная, как остро он реагирует на мое настроение, что сейчас просто хочу почувствовать рядом.

Как же я привыкла к Борзову, и как скучала. По его присутствию, по его низкому голосу и даже по его ворчанию с рыкающими нотками. Просто по тому, что могу прижаться к нему и закрыть глаза.

— Марина…

— Прости меня, Ярослав. Если бы я сдержала обещание, данное тебе перед отъездом, ничего бы не произошло. Просто чудо, что ты не улетел и вернулся, но не такой же ценой. Я так себя виню!

Он накрывает ладонями мою спину и мой затылок.

— Не надо, Марина. Произошло бы, не обманывай себя. Не в тот день, так в другой, но они бы не успокоились, пока не получили тебя. Теперь ясно, что их ничего бы не остановило.

— Да, — соглашаюсь, вспомнив, в какой-ва-банк Вормиев с братом сыграли. В такой, что и отступать оказалось некуда, — скорее всего. Но подумать только, все это время я винила в трагедии с Сашкой случай, а оказалось… А оказалось, что это была цена за то, кто я есть.

— Мне жаль.

— Господи, я так это ненавижу!

— Знаю. Но не думаю, что даже твой отец был способен что-то изменить.

Это правда, иначе Стальной Босс бы не искал защиты для своей внебрачной дочери, практически отрекшись от родного сына и женив на ней того, кого посчитал достойным его доверия.

— Он попытался, первым обо всем догадавшись. Теперь у меня есть ты.

— Вот в этом, Марин, можешь не сомневаться! У него получилось.

— Яр?

Я чувствую, как ладонь Борзова замирает, и поднимаю голову, отняв висок от теплой груди мужа. Встретившись с угольками глаз в полутемной холле нашего дома, договариваю то, о чем думала все эти дни:

— Ты все-таки сдержал обещание и остался со мной. Я так счастлива, что ты жив!

Ярослав проглатывает комок, прежде чем серьезно ответить. Все это непросто и для него тоже.

— А как же иначе, Королева. Я не мог тебя подвести. Ты пообещала нам потрясающее будущее, помнишь?

Я ничего не могу с собой поделать, и слезы вновь встают в глазах, когда я качаю подбородком, признаваясь:

— Нет, ничего. Только тебя.

— Это не страшно, Маринка. Я помню.

Ярослав обнимает мои плечи, наклоняет голову, и наши губы встречаются. Мы целуемся долго и не спеша, возвращаясь к нам прошлым, принявшим друг друга, и встречая себя настоящих — способных по-новому оценить шанс, который нам дала жизнь.

Когда Борзов отпускает мои губы, я на миг закрываю глаза, желая спрятать от него свою слабость. Но от Ярослава бесполезно что-то скрывать, и я просто смахиваю слезы с ресниц.

— Я стала такая плаксивая и болтливая, прости. Это все гормоны. Сама себя не узнаю.

— Со мной не нужно быть сильной, Королева. А вот разговорчивой можно. Болтай, если хочется! Мне нравится тебя слушать. Теперь я надолго привязан к дому, так что…

Я улыбаюсь, зная, что он понимает. Яр прав: пора выдохнуть и начать жить сегодняшним днем. И завтрашним тоже — у человека должен быть путь, куда ему идти. А если еще есть, с кем идти, то этот путь всегда легче, даже если полон кочек и ухабов.

Я отступаю от Ярослава, но не убираю рук с его предплечий. Смотрю на мужа, становясь серьезнее.

— А теперь, Борзов, раз уж сбежал из больницы, и мы дома, скажи хоть, что сказал врач? Насчет «надолго привязан», зная тебя, я очень сомневаюсь.

Ярославу повезло в тот день, так мне объяснили. Сначала выстрел выдержало его тело, а потом — воля. Во время ранения его железная мускулатура, напряженная в момент попадания, подавила импульс и сдержала разрыв мышечных волокон. Но пуля, пройдя навылет через косую мышцу и задев внутренние органы, вызвала сильное кровотечение. И вот последнее оказалось сложно остановить. Как объяснил врач, чем сильнее мышцы снабжаются кровью, тем быстрее тело ее теряет в местах разрыва тканей. Ее было так много — это то, что я помню, а лишнее хочу забыть.

— Сказал, что жить буду, — отвечает муж, нахмурившись. — Все остальное его не касается! Марин?

— Я еще ничего не сказала.

— Но подумала.

И когда мы научились читать мысль друг друга?

— Яр, если ты решишь остаться в спорте, я не стану тебя отговаривать. Это твой выбор.

— Но и в восторге не будешь?

— Не буду, — честно отвечаю. — Мне хватило и твоего последнего боя и вида гематом.

— Значит, мне не показалось, и ты за меня переживаешь, Королева? — вдруг на все тридцать два идеальных зуба скалится Борзов, притягивая меня назад. — Так что ты там сказала, когда я валялся, как тряпка, собираясь отдать Богу душу? Что я тебе не безразличен, и ты меня… любишь?

Невероятно. И как ему удается меня смутить? Я даже хмурюсь от неловкости и его прямолинейности, изображая амнезию.

— Когда? Не помню такого. Только не вздумай меня поднимать на руки! Эй, Борзов! Да ты с ума сошел! — Но сильные руки уже подняли меня и несут в нашу спальню. — Тебе же нельзя!

И непонятно, к чему именно я отнесла последние слова, вот и Ярослав уточняет:

— Ты сейчас про что, Королева? Про то, чего нам хочется обоим?

— И про это тоже! Я видела, как ты на меня смотрел, жук! Нет, пока врач не скажет, что ты здоров и выдержишь нагрузки…

Но горячие губы Ярослава уже касаются моей шеи, и я замолкаю.

— К черту его! Я здоров! Только чужого разрешения нам в постели и не хватало! Маринка?

— У-м?

— Ну, скажи еще разок. Все равно ведь не отстану!

Не отстанет. Я уже поняла, что мне достался упрямец, каких поискать, и провожу ладонью по его щеке.

— Я люблю тебя, Ярослав. Очень!

— Вау.

— Но не надейся, что буду повторять это каждые пять минут!

***

Уже поздним вечером, когда мы лежим в нашей спальне, уставшие от близости и одновременно согретые ею, Борзов о чем-то думает, уставившись на темные тени под потолком. Закинув одну руку под голову, другой обнимает мою голую спину и кусает губы, будто хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать.

С некоторого времени я чувствую его дыхание и изменения в нем, как свое собственное, и поднимаю голову с крепкого плеча. Приподнявшись на локте, провожу пальцем по груди Ярослава, спрашивая мысленно. Просить не буду, если захочет, сам скажет. А если нет — значит, нет.

Он поворачивает ко мне лицо.

— Ты знаешь, я почти не вижу сны, — вдруг признается. — Очень редко. Обычно тренировки меня изматывают, и я просто закрываю глаза, чтобы открыть утром. Но в больнице мне снилась ты, все время. А однажды мне приснился тот, кто любил тебя раньше.

Я замираю, настолько неожиданно звучит это признание.

— Сашка? — осторожно спрашиваю, просто больше некому. Борзов не отвечает, и я выдыхаю: — И что?

— Ничего. Ты мне покажешь свои студенческие фотографии? Все фотографии. Я хочу увидеть.

Я понимаю, о чем он говорит. Но фотографий с моей студенческой свадьбы не так уж много.

— Хорошо, покажу, — обещаю. — Я привезу от отца то, что есть.

— Он был совсем пацан — твой муж? Зеленый и неопытный?

— Да. Совсем мальчишка. Мы оба были очень молоды.

— Королева, он так и не понял, что с ним произошло — если тебе от этого будет легче. Он хотел вернуться, но не вышло. Есть двери, которые закрываются навсегда.

А это уже не вопрос, и я сглатываю тугой комом, возникший в горле, потому что вдруг становится тяжело говорить, и возвращаю щеку на плечо Ярослава.

— Странные тебе снятся сны, Борзов.

Он обнимает меня, проведя рукой по моим волосам.

— Согласен. Но как наяву.

— Он еще что-то говорил? Тот, кого ты видел.

— Да.

— Но ты не скажешь?

— Нет, это был мужской разговор — если это вообще возможно. Может быть, потом когда-нибудь… Если не подумаю, что я сумасшедший.

— Это не так. Никто не знает, на что способно наше сознание. Ты сам был на краю.

Ярослав вдруг улыбается — я ощущаю кожей движение его губ и догадываюсь, что именно его отвлекло. Я лежу, прижавшись к нему животом, и он не может не чувствовать, как шевелится наша девочка.

— Что, наш вихрь снова толкается?

— Угу. Мы сегодня много говорим и не даем ей спать.

— Тогда спокойной ночи, Королева.

— Спокойной, Яр.

Через несколько минут, когда я и сама смотрю на тени под потолком, то слышу:

— Я люблю тебя, Марина.

Это первый раз, когда Ярослав говорит признание, тихо выдохнув его в ночь, но у меня столько чувств в груди, что я ничего не могу ответить.

***

В день, когда наступает момент родов, я с утра не могу найти себе место, обходя дом по самым дальним закоулкам, не в силах погасить растущую во мне тревогу и беспокойство.

Уже тысячу раз я повторила себе, что прошлый раз не повторится и что обязательно все будет хорошо, но в тысячу первый раз страх вновь обдает душу холодом, вгоняя меня в панику.

Пожалуйста, соберись, Марина. Ты сильная, ты справишься.

Но вместо того, чтобы перестать ходить и успокоиться, я несу какую-то ерунду.

Хорошо, что Борзов стоически меня терпит.

— Я стала такая большая и неповоротливая. Надеюсь, я не придавлю ребенка во время родов?

— Не придумывай. Да где ты большая?

— Везде, будто сам не видишь.

— Нет, не вижу. Сзади так вообще и не скажешь…

— Что не скажешь? Что я огромная?

— Что ты в положении, — выкручивается Борзов.

— И капризная, да?

— Нет. Никогда не была.

— Мнительная?

— Есть немного. Особенно сегодня.

— Ну вот, видишь! Я так и знала, что со мной что-то не так!

— Марин, нам надо ехать. Все будет хорошо, слышишь? Я буду с тобой.

— Все время?

— Ну, конечно. Мы же договорились.

— Я не переживу, Яр, если ты грохнешься в обморок в самый ответственный момент!

— Я?! — Борзов так натурально изумляется, что я начинаю сомневаться. — Х-ха! Да никогда!

Но когда мы оказываемся в больнице, и на пределе схваток меня ведут в родильный зал, потому что лежать и сидеть я отказываюсь, уверенности в лице Ярослава становится меньше.

— Марин, а может обезболить как-то?

— Нет, я хочу сама все контролировать.

— Но тебе же больно!

— Очень! Но так и должно быть!

— Не понимаю, почему ребенка нельзя оттуда, э-м, просто достать?! Обязательно все это чувствовать?

— Можно, но в вашем случае не нужно, — вмешивается врач, посмеиваясь то ли над Ярославом, а то ли над нами обоими. — Все прекрасно проходит у вашей жены, поверьте моему опыту и не волнуйтесь! — успокаивает мужа. Но где там.

— Прекрасно? Да она умирает, посмотрите! Марина, если с тобой что-то случится, то я тоже…

— А-а-а…. — вместо ответа стону я, и Ярослав хлопает себя по лицу.

— Молодой человек, никаких подвигов в родильном зале! Если вам дурно, то лучше выйти.

— Нет, я в порядке! Марин, я здесь!

Теплые, крепкие пальцы Борзова сжимают мою руку, и только ради него я выдыхаю стон беззвучно.

Когда в ослепленном лампами помещении слышится первый звонкий крик малышки, то даже не знаю, кому становится легче — мне или мужу.

— Поздравляю, родители, у вас мальчик! Здоровенький! А крепыш-то какой!

Что? Это не ошибка?

Но изумлена не только я.

— Как мальчик? — слышу сбоку низкое и протестующее Борзова. — Какой мальчик? Нет, доктор, подождите…

— Что, вернуть обратно? — совершенно серьезно шутит врач.

— Нет, но… а где девочка?

— Бывает так, что даже самая точная техника ошибается. Редко, конечно, всего лишь два-три процента из ста, но вам повезло. Так что делаем с мальчиком, родители? Может, заберете, раз уж родили? А за девочкой годика через два приходите. Обещаю, завернем в лучшем виде!

***

Это было желание Ярослава — увидеть меня в белом платье невесты и провести за руку по мосту Влюбленных. Пусть мы фактически уже супруги, и даже успели стать родителями, но свадьбы по воле сердца и венчания у нас не было, и самолет в Вену становится настоящим свадебным подарком отца и мачехи.

У нас с Борзовым есть два дня и две ночи наедине. Никаких сопровождающих и никаких гостей — на этот раз только мы и только для себя. Ах да, еще известный ательер и скромный австрийский фотограф, который обещает, что мы его даже не заметим, настолько многолюдной в этот день будет площадь Восьми Голубок возле старинного Собора Святого Воскресения.

Сегодня местный праздник. На небольшой площади много девушек и много женихов, но мой — самый красивый. Не заметить высокого, широкоплечего Борзова, одетого в дорогой костюм с белой розой в петлице, среди нарядной группы парней невозможно.

Это фестиваль невест, старая добрая традиция, согласно которой каждая невеста, присутствующая в этот день на площади, должна пройти по мостику над фонтаном, украшенному цветами и атласными лентами, держа в руках белую голубку.

Всем присутствующим уже известна легенда и местный обычай, но священник все равно громко пересказывает ее, торжественно жестикулируя руками и импровизируя. Говорит, стараясь большей частью впечатлить многочисленных туристов, в это утро специально собравшихся вокруг фонтана поглазеть на ежегодное действо.

История легенды гласит, что когда-то в старые и не очень добрые времена местный парень Лазар полюбил девушку по имени Софи и собрался на ней жениться. Однако в красавца Лазара была влюблена злая ведьма, и когда она узнала о скорой свадьбе молодых, то решила им помешать, пригрозив убить девушку, если увидит ее в белом платье невесты.

В те давние времена сам Король на этой площади благословлял молодых, выбрав для этого день после рождения молодой луны, символизирующей начало новой жизни, поэтому на площадь со всей округи съезжались пары влюбленных. И хитрый Лазар решил спрятать свою Софи среди других невест, чтобы колдунья не смогла ее найти, пока не совершится обряд благословения.

Так и случилось. Ведьма не смогла найти невесту Лазара среди девушек и очень огорчилась. А, рассердившись, она обратила их всех в голубок и подняла в небо, чтобы ни одна невеста не досталась своему жениху.

Долго кружили голубки над Собором и площадью, и пожалел их Король. Его доброта и благочестие оказались настолько велики, что решился он бросить ведьме вызов. И пообещал, что если хоть один из парней отыщет среди голубок свою невесту, то сила их любви снимет проклятие со всех девушек и развеет ведьму по ветру.

Женихи старались. Они по очереди поднимали на ладонях хлебные крошки и пшеничные зерна, призывая своих невест спуститься к ним. Но голубки лишь били крыльями, отгоняя друг друга. И только Лазар, когда настала его очередь, поднял на ладони вместо крошек веточку цветущего Мирта, которая выпала из прически Софи, и выкрикнул ее имя.

Люди не верили, что получится — ведьма была злой и коварной, но одна из голубок, отделившись от кружившей над площадью стайки, взмахнула крыльями и полетела к Лазару.

«Вот она, моя любимая!» — радостно выкрикнул Лазар, поймал голубку и прижал к своей груди.

Она тут же обратилась в Софи, а следом за ней и другие девушки вернулись к своим женихам. Злобная ведьма от досады расплакалась и истаяла, а на том месте, куда упали ее слезы, образовалось озерцо, которое позже люди обложили камнем и превратили в фонтан.

С тех пор один раз в год над этим фонтаном устанавливают арочный мостик, по которому к своим женихам проходят невесты, отпуская в небо белых голубок, как символ победы добра над злом, а парни обязательно выкрикивают: «Вот она, моя любимая!» Только Короля больше нет, но вместо него внизу мостика стоит ящик для подношений с изображенной на нем короной. И я подозреваю, что Ярослав не поскупился, встречая свою жену-невесту радостной фразой.

— …моя любимая!

Атласные ленты — розовые и белые. Живая музыка скрипок и флейт, улыбки и смех. На мне вновь белоснежное платье и волосы распущены, как когда-то. А вместо фаты — живые цветы. Я широко улыбаюсь своему мужу. Своему мужчине, только что поймавшему меня на руки и поклявшемуся любить всю жизнь и немножко больше.

Пожалуйста, пусть так и будет! Мой Яр не умеет врать.

***

Немногим позже, уже в номере нашего отеля, Борзов раздевает меня, помогая снять с ног лодочки, а с плеч — венчальное платье. Достает из волос цветы, пропуская светлые пряди сквозь пальцы, и гладит ключицы.

— Какая ты красивая, Маринка. Сегодня была лучше всех.

— А как же «Мышь»? Помнишь? — я с улыбкой смотрю в темно-синие глаза, но он серьезно отвечает:

— Нет. И как жил без тебя, не помню.

Мне нравится в Борзове его прямота, а сегодня — особенно. Она без темных закоулков и прошлых тайн. Такая же твердая, как голос, и ясная, как его блестящий взгляд, которому веришь. Он ласкает меня им, не скрывая чувств и непреходящего желания.

И последнее в нем мне тоже очень нравится.

Я снимаю с него пиджак, и он подхватывает его, чтобы откинуть в сторону. Расстегиваю рубашку… Какой Ярослав сильный и красивый, мои руки знают мужа, и я нежно провожу ладонями по его груди и рельефным плечам.

— Еще немного, Борзов, и этот город превратит тебя в романтика. А говорил, что не умеешь дарить комплименты.

— Нет, это не город, моя Королева. Это все ты! И я готов заплатить любую цену, какая потребуется, чтобы быть с тобой.

Праздник и легкое шампанское, выпитое на площади, еще кружат голову, но моя улыбка тает. Я знаю, что это правда, но не готова ее слышать.

— Не говори так, Яр. Никогда, пожалуйста! Мне нужен ты, а не цена. Просто будь со мной, если любишь, а больше я ничего не прошу.

Я обвиваю руками его шею, и мы целуемся. А потом я целую Ярослава. Он позволяет, приподняв меня себе навстречу и задержав так, пока я, насладившись, не отрываюсь от него. Относит к кровати и ставит на ноги, потому что нужно расстегнуть брюки.

— Нет, я сама!

Я расстегиваю ремень, затем молнию, и спускаю брюки по крепким бедрам. Сажусь на корточки, раздевая мужа. Поднявшись на ноги, снимаю с него рубашку и прижимаюсь к груди, чтобы поцеловать ключицу и плоский живот. Спустившись ниже, касаюсь губами линии шрама под левым подреберьем. Толкнув мужа на кровать, становлюсь коленями между его бедер и стаскиваю боксеры…

— Маринка, я от твоих нежностей сейчас кончу, — признается Борзов, жарко выдохнув, и тут же втягивает в себя воздух от моей ласки.

— Давай! — я улыбаюсь ему. — Я не против.

Плоть Ярослава предельно тверда под моей рукой, с этим у Борзова никогда не было проблем, и эротично-бархатиста. Я нежно провожу пальцами по ее коже и длине, склоняясь ниже. Касаюсь напряженной головки члена языком, прежде чем обхватить ее губами и вобрать глубже. Отпустив, провожу языком по гладкой уздечке, заставив мужа на выдохе оторвать плечи от постели.

Это в кайф, любить своего мужчину, и я люблю его так, как нам обоим нравится.

Он подхватывает мои волосы рукой и наблюдает, как я, не торопясь, ласкаю его, поглаживая мускулистый живот. Царапаю ноготками кожу на бедре, заглянув в глаза. У Ярослава исключительные физические данные, и есть в этом какое-то эстетическое удовольствие — понимать, что эти данные принадлежать только мне.

— Разденься! — просит он меня, и я послушно поднимаюсь, чтобы, стоя перед ним, снять с себя белый кружевной бюстгальтер и полупрозрачные бикини. Спускаю их по своим бедрам, оставшись в белоснежных чулках и тонком поясе.

— Оставь, Королева. Ты прекрасна.

Ярослав садится и притягивает меня к себе. Поднимает горячие ладони на спину, припадая губами к моему телу. Целует живот и место под грудью, опаляя кожу дыханием и теплом своих рук. Опустив ладонь, гладит меня между ног, ласкает пальцами там, где уже жарко пульсирует желание, заставив прогнуться ему навстречу.

— Ты здесь шелковая. Как же мне это нравится.

— Да… — от его умелой ласки у меня кружится голова и замирает дыхание. Закрыв глаза, я впиваюсь руками в его плечи.

— Ты хочешь?

— Да.

— Кого, Маринка? — это игра, и прелюдия уже обжигает нас, хотя он прекрасно знает ответ.

— Тебя! Пожалуйста, Яр!..

Жадные руки на моих бедрах говорят, кому я принадлежу и кому отдано право меня любить. Они ласково мнут ягодицы и не оставляют сомнения, что я желанна и получу все, что хочу.

Ярослав отодвигается на постели, приподнимает меня и усаживает на себя, дав в полной мере ощутить его твердое возбуждение. Проникает глубоко, достав до центра внутреннего удовольствия, и поднимается навстречу, поймав ртом мои губы. Поддерживая под спину, помогает двигаться, пока наши дыхания не становятся одним целым и не заканчиваются моим стоном. Потому что оргазм накрывает с головой, когда мы оба кончаем, только начав этим актом любви наш вечер и длинную ночь.

***

В кулачке у сына игрушка. Он сидит на руках у Борзова — маленькая копия своего отца, только волосы чуть светлее и синие глазки, как небо, — и что-то лепечет ему на своем непонятном языке, нахмурив бровки.

— Саня, если у тебя ко мне что-то серьезное, поговорим наедине. Договорились?

— Бугу… ам!

— Я не буду откусывать голову этой фиговине. Это тиранозавр и он жутко страшный!

— Бу!

— И невкусный.

— Ам!

— Ну, хорошо. Я его покусаю, но не сильно! А то маме не понравится. Она у нас добрая и обожает динозавров.

— Мам-ба!

Я стою рядом со своими мужчинами и тихо смеюсь, наблюдая за их содержательным разговором.

— Борзов, и как это у тебя получается? — удивляюсь, качнув головой. — Твоему сыну всего полтора года, а ты для него уже авторитет.

— С чего ты взяла?

— Ну, меня он не просит есть его игрушки.

— Просто он понимает, что эта штуковина — жуткая зверюга, и говорит мне об этом, как мужчина мужчине. Он думает, что только мне под силу с ней справиться. Правильно, Саня?

— Ам… пба-бугу!

— Вот! Видишь, Марин, придется кусать и пугать! Р-р…

Мы приехали в это место специально, когда я наконец-то нашла в себе силы принять свое прошлое и смириться с тем, что изменить невозможно. Пришло время сделать и этот шаг. Но к горлу все равно подкатывает комок, стоит нам троим подойти к кованным воротам.

Это старое кладбище, здесь безлюдно и тихо. И также безмятежно спокойно, как в прошлый раз. Лишь кроны кленов и тополей негромко перешептываются между собой, заигрывая листвой с легким ветром.

— Ярослав, ты не против? Я хочу пойти туда одна.

Наши взгляды встречаются, и в глазах Яра мелькает беспокойство. Он еще не забыл, как уносил меня отсюда на руках. Но я касаюсь его руки и целую в щеку.

— Пожалуйста.

— Конечно, иди, Марина. Мы подождем тебя.

— Да.

Я прохожу через ворота и иду одна по аллейке, нарушая тишину чужих могил и судеб к Сашке. К моему Сашке, и несу цветы ему и нашему сыну.

Прошло пять лет, а будто целая жизнь пролетела. Я все-таки смогла вернуть себя прежнюю и заново научилась улыбаться. За это время столько всего изменилось — я стала старше и полюбила. Я обрела дом, родных людей и семью. Я скоро снова стану мамой и на этот раз у нас с Борзовым обязательно родится девочка… Но одно не изменится никогда.

Я знаю, о чем ты просил Ярослава. Я бы попросила для тебя о том же.

— Я люблю тебя. Все еще безмерно сильно. Надеюсь, что в новой жизни, Сашка, ты будешь счастлив так же, как я сейчас. Я очень этого хочу!