Глава третья
– Каренина, зайди ко мне.
Прихрамывая, я бреду в кабинет начальницы. За ночь ссадины и порезы затянулись, и теперь каждое неосторожное движение причиняет боль. Я морщусь, когда спускаюсь по лестнице и сквозь зубы шиплю, случайно столкнувшись с доставщиком воды в дверях. Вид у меня, должно быть, жалкий.
– Садись, – говорит Ирина Дмитриевна.
У нее сегодня тяжелый взгляд, и я начинаю нервничать. В кабинете пахнет смесью кофе и дезраствора, на редкость противный запах.
– Что с рукой? – она замечает повязку.
– Порезалась вчера. Все нормально. Я надену перчатки и…
– Да плевать, – огорошивает меня ответом. – Надоела ты мне, Каренина. Жалуются на тебя.
– Кто?
Зачем я спрашиваю? Я знаю ответ.
– Заказчик. Девочки. Хамишь. Плохо работаешь. Сбежала с уборки, они все за тебя делали.
– Но я порезалась и ездила в травмпункт… я собиралась отказаться от своей части оплаты за тот день!
– Да, конечно, еще и голодным африканским детям помочь собиралась, я и не сомневалась. Очень удачно эта идея к тебе пришла, прямо с утра, ага. А вчера вечером ты не могла им позвонить и сообщить о том, как тебя озарило?
Я опускаю голову. Не могу же признаться, что вчера у меня был до ужаса странный вечер. В пакете, что дал Лешка, обнаружились контейнеры с салатом, роллом и булочкой. Такого вкусного ужина у меня не было уже давно. Я прямо руками вытаскивала из свернутой тортильи кусочки лосося и с наслаждением ела. А потом раз за разом прокручивала в голове встречу с сыном, его голос и… красивую няню, которой Лешка собирается сделать предложение.
Мне было не до профессиональной этики. Хотя от этого термина в контексте уборщиц становится смешно.
– Я тебя, Каренина, предупреждала, что у меня работают, а не прохлаждаются. Самовольно ушла с объекта, никому ничего не сказала, заказчик жалуется, сказал, ты там что-то разбила и вела себя по-хамски. Прости, Елизавета, но ты можешь быть свободна.
– Но… – Я замираю и вместе со мной весь мир.
«Все только начинается».
Боже, Леша, ну зачем?! Неужели тебе станет легче, если ты окончательно меня уничтожишь? Неужели ты сможешь быть счастлив только если я исчезну насовсем?
– Ирина Дмитриевна…
– Давай без нытья. Забирай вещи, и чтобы через полчаса тебя здесь не было.
– Ирина Дмитриевна… у меня вообще работы нет. Мне жить не на что, я ведь старалась! Я порезалась, случайно…
Женщина обрывает меня, подняв ладонь.
– Каренина, я и так пошла навстречу старому знакомому, взяв тебя. Хватит. Не позорь Вадима и не бегай жаловаться, ты сама во всем виновата. Ступай.
Злость внутри поднимается ядовитой змеей, готовой к атаке. Это несправедливо! Нельзя увольнять меня за то, чего я не делала! Не я разбила вазу, я слова никому в офисе не сказала, не говоря уже о хамстве, я уехала, чтобы вытащить осколки из ноги… да, никого не предупредив, но разве Леша дал мне хоть минуту на это? Он утащил меня как можно дальше от сына, спрятал и увез, и ему было плевать, что подумают обо мне на работе.
И он еще подал жалобу на меня?!
В комнате персонала лежат кое-какие мои вещи, но я не хочу забирать их и видеть других девушек. Там теплый старый свитер, сменные видавшие виды балетки и книжка в мягком переплете. Их ценность меньше, чем ценность гордости, которая еще трепыхается внутри. Меньше всего на свете мне хочется слушать перешептывания за спиной и гаденькие ухмылочки в лицо.
Что ж, теперь девочки будут получать больше, ведь меня в их бригаде нет. Работать, правда, придется активнее, и больше никто не прикроет отлучки на полчасика или косяки. Плевать. Мне уже на все плевать.
Я действительно чувствую тупое равнодушие внутри. Бреду по улице, подставляя лицо падающим хлопьям снега. Мне стоит надеть шапку, но сил на это нет. Я смертельно устала и мне безумно одиноко.
Мужчина, которого я любила, ненавидит меня всей душой и не успокоится, пока не уничтожит.
Сын, которого я оставила, счастлив с новой мамой.
Нет подруг, друзей, родственников, соседей. Приятелей по переписке или случайных знакомых. Никого. Если я открою записную книжку в телефоне, то увижу всего пару номеров, но вряд ли хоть по одному из них возьмут трубку.
Кажется, будто меня вовсе не существует. И я бесплотным духом блуждаю по улицам, а в городе кипит жизнь. Все эти люди проходят, не замечая моего присутствия, куда-то спешат. До них есть кому-то дело, им есть, к кому возвращаться домой.
Мне не к кому. Да и не хочется, от дома в моей квартире только название. Холодные стены, холодная тьма в углах, бессмысленная тоскливая тишина. В парке, где я сажусь на скамейку, куда живописнее и приятнее. Здесь всюду нетронутый белый снег. Я забираюсь на скамейку с ногами и наблюдаю за снегопадом.
Если закрою глаза, то и сама превращусь в сугроб.
«Мама! Мамочка!», – какой-то ребенок кричит вдалеке, и мне чудится в нем голос Артема.
Я пытаюсь сделать вдох, чтобы ответить, но воздух вокруг слишком холодный, и получается только кашлять. А потом к незнакомому мальчику приходит мама. Берет его за руку и тянет к выходу, наверняка спеша домой.
У этой мамы тоже светлые волосы. Как у девушки, которой досталась моя семья.
Она должна ее сохранить. Она должна любить их сильнее всего, потому что те, кого однажды предали, очень сильно нуждаются в любви.
Мне хочется позвонить ему. В первую очередь, конечно, чтобы услышать голос. Чтобы снова услышать бархатистые нотки и вспомнить крышесносные поцелуи. Кажется, будто ночь с ним –какой-то сон. Словно она произошла только со мной, а остальные и понятия не имеют о происходившем за хлипкой дверью отеля.
А еще чтобы спросить, чего он хочет. Зачем все это… зачем добивать раненую зверушку, которая и так изо всех сил старается отползти подальше? Зачем везти меня к врачу, а потом лишать работы. Зачем отдавать другу, а потом заниматься любовью. Что, черт возьми, я должна сделать, чтобы он был счастлив?! Остаться здесь, в морозном парке, навсегда?
Господи, как же холодно и почему-то страшно. Даже тогда не было так страшно… Больше всего на свете я хочу закрыть глаза и провалиться в сон, но еще пытаюсь уговорить себя подняться и идти домой. В очередной раз подняться… убедить себя, что все еще может быть хорошо.
Хотя нет. Хорошо уже не будет. Но будет как-то. Не бывает такого, чтобы никак не было.
Я вздрагиваю от звонка телефона. Непослушными руками стягиваю варежки и пытаюсь ответить. Незнакомый номер внушает ужас, я мысленно сжимаюсь, ожидая услышать знакомый голос. Но на этот раз судьба меня щадит: он женский.
– Елизавета Львовна?
– Да, это я. Кто это?
– Меня зовут Алевтина, я заведующая хозяйственной частью, хочу узнать, когда вы сможете выйти.
– Простите?
– На работу. Спрашиваю, когда сможете приступить к обязанностями?
– Простите, вы ошиблись, я полагаю… а что за обязанности?
– Ну как же, Елизавета Львовна? Вот прямо передо мной черновик приказа о зачислении вас в штат. Нужно принести трудовую и подписать договор.
– К-к-куда прийти?
– ЛЛ-групп, Омега, Ленина-тридцать. Вы к нам уборщицей устраиваетесь. Так? Или нет? Вот у меня копия паспорта, заявление… Или уже неактуально? Елизавета Львовна, могу я поторопить вас с ответом? Мне бы девушку искать, если вы отказываетесь…
– Нет! – неожиданно для самой себя кричу в трубку я и вскакиваю со скамейки. – Я подъеду. Хотите, сейчас?
– Да, пожалуй, было бы замечательно, потому что завтра и послезавтра меня не будет, а офис начинает работу и не хотелось бы оставлять его без текущей уборки. Тогда жду вас на проходной, как подъедете, позвоните ноль-шестьдесят-девять добавочный, хорошо?
– Да, – теперь уже шепотом отвечаю я. – Да.
Не помню, кто сказал фразу про «никак не бывает, как-то да будет», но… мое «как-то» выглядит вот так.
Всю дорогу до офиса я размышляю над тем, каким будет следующий шаг Леши. Стараясь при этом не думать об изменениях, произошедших в муже. Я не строила иллюзий: он не был принцем из сказки. Иногда излишне жесткий, категоричный, иногда циничный, но все это придавало ощущение уверенности в завтрашнем дне. Между мной и огромным миром всегда стоял Леша со здоровым и трезвым взглядом на жизнь.
А сейчас он другой. Или я перешагнула через границу, за которой начинается враждебный окружающий мир. И теперь одна из тех, кто угрожает благополучию его семьи.
Невозможно не думать о том, что Леша собирается делать. Зачем – теперь я в этом не сомневаюсь – инициировал мое увольнение и зачем взял на работу к себе? Чтобы поиздеваться, добить? Эта мысль настолько не вяжется с образом бывшего мужа, что даже бояться толком не получается.
Хотя у меня вообще атрофировалось это чувство – страх. В один прекрасный момент он просто притупляется, становится неотъемлемой частью жизни. И больше нет сил бояться.
Я добираюсь до центра без особых проблем. Час пик прошел, и улицы деловых кварталов хоть и не вымерли, но все же умерили свой темп. Холодает. Я забегаю в холл и стряхиваю с волос снежинки. Звоню этой Алевтине, и какой-то частью все еще не верю, что это происходит на самом деле. А вдруг ошибка? Или эта компания всего лишь снимает здесь офис, и Леша здесь ни при чем?
– Елизавета.
Алевтина оказывается строгой женщиной в годах. Она выходит из-за турникетов, приветливо улыбаясь, но по мере того, как подходит ближе, улыбка сменяется удивлением.
– Елизавета Львовна?
– Да. Вы ждали не меня?
– Извините, я… вы не помните меня?
Сердце пропускает удар. Я уже знаю, что она сейчас скажет, но все еще наивно надеюсь, что удастся спрятаться от унижения.
– Простите. Не помню.
– Я работала в старом офисе Алексея Кирилловича и Кирилла Николаевича.
– О… простите. Нас не представляли друг другу, видимо.
Это было неизбежно. Возвращаясь в город, я ждала, что буду натыкаться на знакомых. Даже в миллионнике, даже в супер-миллионнике, в самом большом мегаполисе страны, это неизбежно. Ты сталкиваешься с теми, кто знал тебя в магазинах, в метро, в парках, на улицах. Я не ожидала, что первым, кого встречу, станет сам Лешка, но почему-то после той ночи решила, что риска попасться кому-то на глаза нет… а теперь это даже не риск, это мое ближайшее будущее.
Конечно глупо было думать, что, работая в его офисе, я не встречу его коллег. Он сохранил их… не всех, наверное, но ту часть, что не отвернулась и не предавала, сохранил и, судя по внешнему виду Алевтины – не обидел на новых должностях.
– Елизавета Львовна, вы действительно планируете у нас работать? – хмурясь, спрашивает женщина.
– Да. Я бы хотела, если место еще есть. Алевтина… как вас по отчеству, простите, я забыла?
– Не нужно отчества. Все в порядке.
– Не обижайтесь, что я не вспомнила вас, с тех пор прошло много времени. И давайте все сразу проясним. Мы с Алексеем в разводе, я знаю, что о нашем расставании ходило много слухов. Но прошлое не сказывается на моей работе и я…
А следующую фразу произнести очень непросто.
– Я благодарна ему за помощь с работой.
– Что ж, рада слышать. Тогда оформляю для вас пропуск и идем заполнять документы? Заодно покажу вам фронт работ – и завтра с утра приступите.
– Да. Конечно. Давайте начнем.
Что-то подсказывает, что это еще не полный спектр обязанностей. И не только Алевтина будет знакомить меня с новым местом работы. А может, и не столько она.
Стоит отдать должное: в новом и дорогом офисе приятно работать даже уборщицей. Почему-то когда я вернулась и пыталась хоть где-то продержаться, меня заклинило на том, чтобы ни в коем случае не пойти мыть полы. Это казалось последним шагом в бездну, а представляя себя в такой роли, я неизменно воображала темные серые коридоры какой-нибудь поликлиники на отшибе, в неблагополучном районе.
Но здесь все иначе. После заполнения документов Алевтина показывает мне офис, начиная с кладовки, где хранится инвентарь.
– Паровая швабра, пылесос, всякая химия. Смотрите, Елизавета Львовна…
– Алевтина… – Я мнусь, мне все еще неловко в ее присутствии. – А можно называть меня просто Лизой? Как-то странно обращаться к подчиненной по имени и отчеству.
– Лиза, – ободряюще улыбается женщина. – Вот здесь средства защиты. Пожалуйста, когда используете бытовую химию, например, для санузлов, надевайте респиратор. Перчатки вообще лучше не снимать. Фронт работ – верхний этаж, кабинеты начальства, переговорные и зал для собраний. Нижние убирают другие девочки. График два через два. С утра нужно обязательно вымыть полы, полить цветы во всех открытых кабинетах и проветрить. Дальше идет текущая уборка: если кто-то позвонил и попросил что-то прибрать, плюс раз в час уборка туалетов. Еще в твои обязанности будет выходить пополнение расходников, вон там лежат антисептики, мыло, туалетная бумага и все такое. Не стесняйся просить парней о помощи и не таскай тяжести. Не переломятся, дотащат. Так, что еще… ну раз в месяц генеральная, за нее платим отдельно, если хочешь – берешь сама, если нет, вызываем клининг. Что еще? Ах, да. Комната для персонала вот здесь, все приемы пищи строго на отведенной территории.
Она показывает небольшую комнатку с креслами и столом, на котором стоят микроволновка, чайник и тостер.
– Кофе у нас, увы, нет, пьем растворимый. Но…
Алевтина лукаво улыбается.
– Если принесешь свой, можно во время вечерней уборки воспользоваться кофемашиной в приемной Алексея.
И тут же серьезнеет:
– Но обязательно ее помыть после.
– Хорошо.
Мне тоже становится легче. И даже как-то веселее от мысли, что вечерами можно будет отвлечься на чашечку кофе и посмотреть на город с высоты. Ради такого я даже потрачусь на хороший кофе.
– Коллектив небольшой и не особо дружный, моя работа – всех гонять, а уборщиц только две, поэтому сталкиваться будешь только с теми, кто работает в кабинетах рядом и со мной. Никаких дней рождений мы не празднуем, но корпоративы для персонала на каждый праздник есть. Что еще? Ну, конечно, нужно быть вежливой, посетители и сотрудники бывают разные, сохраняй спокойствие. Если вдруг что серьезное, звони мне. Телефон я тебе записала. Да, и форма.
Она подводит меня к шкафу с полотенцами, губками и прочей ерундой. Помимо них там лежит стопка светло-голубых костюмов. Удобные хлопковые брюки, рубашка с нашивкой в виде логотипа «ЛЛ-групп».
Я провожу пальцем по сине-оранжевой глади, и сердце сжимается в очередном приступе ностальгии. Нас давно уже нет, а шутливое название, которое Лешка на спор взял для фирмы, осталось. Особым удовольствием для него было придумывать дурацкие расшифровки.
– Что значит «ЛЛ-групп»? – спрашиваю я.
– Лакшери лимитед.
По мужу никогда невозможно понять, серьезен он или придуривается.
– Серьезно?
– Нет. Лизинг и Лешинг.
– Ну что, – я моргаю и возвращаюсь в реальный мир, – не буду утомлять болтовней. Со всем разберешься по ходу дела. Пиши мне по любым вопросам, не стесняйся. В моих интересах, чтобы ты здесь проработала долго. С клинингом все всегда очень сложно.
– Хорошо.
– Тогда гуляй, осматривайся, оценивай фронт работ, я схожу в отдел кадров, а потом к начальству, все подпишу, и закажу постоянный пропуск. Если хочешь чаю, не стесняйся, бери.
– Спасибо.
Я очень хочу чаю, но еще больше я хочу заглянуть в кабинет Леши. Там никого нет, в приемной темно и не доносится ни малейшего звука. Тенью я проскальзываю внутрь и не зажигаю свет, чтобы не выдать своего присутствия. Если вдруг застукают, то я просто ищу выключатель, чтобы посмотреть, много ли мыть завтра.
Утренняя темнота постепенно сменяется темнотой холодного сумрачного зимнего дня. Удивительно, совсем недавно я сидела в парке и не была способна подняться, чтобы дойти до тепла, а сейчас чувствую вполне человеческие эмоции. Мне интересно, страшно, неловко. На меня словно вылили ушат из ощущений. Забытых ощущений.
Его кабинет еще не обжит. Нет никаких мелочей, выдающих хозяина: блокнотов с записями, стикеров, зарядников, переходников и флешек. Нет фотографии на рабочем столе. Скоро наверняка появится. С Темкой и безымянной красивой новой мамой.
В переговорке, где совсем недавно весь пол был усыпан осколками с капельками моей крови, теперь идеальная чистота. И глухая тьма: сюда не доходит свет из окон. Я вижу лишь смутные очертания большого экрана телевизора, спинок кресел и кулера с водой.
Здесь по-своему уютно. Мне хочется немного посидеть в темноте и тишине, чтобы подумать, но скоро вернется Алевтина и лучше бы ей застать меня не в кабинете бывшего мужа. Иначе доказать, что я способна честно и хорошо работать, будет практически невозможно.
Поэтому, вздохнув, я разворачиваюсь, чтобы направиться к выходу. И попадаю в чьи-то руки.
От испуга из груди вырывается крик, я пытаюсь отшатнуться, но мужчина не пускает. Темнота скрывает его черты, и только голос становится спасительной деревяшкой в океане паники.
– Лиза?
– Вадим? Боже, как ты меня напугал!
– Что ты здесь делаешь? Я зашел, увидел, что кто-то шастает по переговорке, а тут ты. Извини, я тебя напугал. Но все же… какими судьбами?
Он продолжает держать меня за талию, пожалуй, слишком крепко прижимая к себе. Я даже чувствую, как бьется его сердце – сильно и быстро. Это открытие неожиданно пугает. Оцепенение, как следствие еще не схлынувшего страха, не дает мне толком пошевелиться, чтобы высвободиться. А губы не слушаются.
– Леша… устроил меня на работу.
– А клининг? Погоди, ты же работала у Ирины.
– Она меня уволила. Позавчера я…. м-м-м… разбила вазу и уехала в травмпункт. Заказчик нажаловался, а девочки были недовольны. И меня уволили. А Леша устроил сюда.
Вот так. Это почти правда. Я ведь не лгунья. Я просто не могу рассказать обо всем. Это выше моих сил.
– Вот как. А Леха у нас мазохист? Или садист? Не мог подыскать тебе другую работу?
– Вадим… – наконец шепотом говорю я. – Отпусти, пожалуйста…
Кажется, даже вдох сделать трудно. Только вот неясно, почему.
Но прежде, чем Вадим успевает среагировать, в переговорной вспыхивает свет. Глазам больно с непривычки, и поначалу я жмурюсь, но когда немного привыкаю, чувствую, что дышать больше не трудно. О, нет, дышать невозможно вовсе, потому что в дверях стоит Леша.
Сейчас он мог бы позировать в роли Дьявола. В его глазах ад.
Мой ад.
– Какого хрена здесь происходит? – хрипло спрашивает Леша.
И только тогда Вадим выпускает меня. От неожиданности я едва не падаю, и этот судорожный жест – попытка схватиться за краешек стола, не уклоняется от бывшего мужа.
– Я задал вопрос.
– Привез договора. Искал тебя. Зашел, встретил Лизу.
– И кинулся лапать в темноте? Я стесняюсь спросить, ты ее со мной перепутал или утащил в укромный уголок?
– Какого хера ты бесишься, Лех? – спрашивает Вадим, и в его голосе мне чудится вызов. – Вы вроде в разводе.
– Вроде, трахать бывших баб друга не принято.
– Быстро ты переобулся.
– Хватит! – прошу я, закрывая уши руками.
Напоминание о той ночи от Вадима снова вызывает приступ панической тошноты.
– Я просто осматривала фронт работ, он напугал меня в темноте. И все.
– Вон, – сквозь зубы цедит Леша.
Теперь мне вряд ли еще хоть раз поверят. По крайней мере, он. Только вот если так больно даже смотреть на меня, зачем привел и усадил прямо у своих ног? Вряд ли сейчас он готов ответить на этот вопрос. Я стремительно проскальзываю мимо него в кабинет, а следом в приемную, мечтая оказаться как можно дальше от источающего ярость мужа.
Бывшего мужа. Все время забываю об этой приставке.
– Зайди через час, – доносится мне в спину.
Алевтина находит меня в комнате отдыха, сжимающей горячую кружку. Пальцам больно, но боль – единственное, что хоть как-то приводит в чувство. Это как влюбленность, только болезненная, обжигающая. Влюбленность несет в себе светлое чувство, дарит легкость, а я как будто медленно умираю от невозможности увидеть ответ на свои чувства.
– Ты в порядке? Какая-то пришибленная, – говорит Алевтина.
– Да. Алексей просил зайти к нему. Пытаюсь понять, где я уже успела накосячить.
Она, конечно, смотрит с интересом, но ничего не спрашивает, а меня не тянет откровенничать.
– Я должна уехать, завтра и послезавтра меня не будет. Но я всегда в вайбере и на связи. Если что, телефоны есть. Пропуск я заказала, документы тоже отдала. Можешь приступать с завтрашнего дня. Пока что ходи по временному пропуску, не забудь паспорт. Все сказала? Вроде все.
– Все будет хорошо, – улыбаюсь я. – Не волнуйтесь.
– Ну, тогда успехов тебе, Лиза.
– Удачной поездки. До встречи.
Алевтина оставляет меня в одиночестве, и я даже не знаю, спасительное оно или пугающее. Все, что могу – это смотреть неотрывно на часы, где две тонкие стрелки отсчитывают время до… до чего? Не убьет же он меня. Не для того притащил в свой офис и заморочился с увольнением. Разве что посмеется и выбросит на улицу, иного я не боюсь.
И, к собственному ужасу, вдруг понимаю, что больше всего хочу, чтобы Лешка снова ко мне прикоснулся. Пусть грубо, пусть в приступе ярости или иррационального желания сделать больно, но чтобы еще хоть разочек оказаться к нему очень близко.
Наконец часы показывают одиннадцать. И я долго стою возле дверей приемной, вслушиваясь в размеренный спокойный голос Леши, пытаюсь понять, ушел ли Вадим. Мне не хочется снова с ним встречаться. Но, кажется, Леша говорит по телефону, потому что он вдруг умолкает, и нет сомнений, кому предназначается его следующая фраза:
– Зайди.
Я чувствую себя кроликом перед удавом. Если вообще есть в мире хоть один кролик, который идет с гордо поднятой головой к тому, кто хочет его сожрать.
– Сядь.
Я неловко устраиваюсь в кресле возле стола бывшего мужа.
– Тебе показали обязанности?
– Да. Я все поняла.
– Не все.
– Слушаю.
Это какая-то странная игра. Лешка делает вид, что речь идет о том, чтобы лучше протирать его стол, а я как будто снимаюсь в порно. Оно все так начинается: необжитый офис, пустой стол…
– Что ты улыбаешься?
Я смотрю на мужа, пытаясь оценить, стоит ли говорить о том, что я думаю. Но, кажется, злость на меня и Вадима уже немного улеглась. Или разум взял верх и нашептал, что я никогда в жизни не брошусь в объятия его друга?
– Подумала, что некоторое порно начинается так же, в пустом кабинете со строгим начальником за столом. А потом обернулась и увидела черный кожаный диван.
Леша смеряет меня долгим тяжелым взглядом, но… черт подери, я вижу, как в глубине потемневших глаз пляшут озорные искорки. Его губ касается легкая улыбка, а потом тут же пропадает. И я чувствую сожаление.
– Ты недалека от истины. Я тут подумал, а зачем мне отказываться от удовольствий? Да и раз уж ты вернулась, так будет проще держать тебя подальше от ребенка. Видишь ли, Лиза, я совершенно искренне считаю, что мать-кукушка не заслуживает общения с ребенком, а еще я лишил тебя родительских прав, пока ты грела сиськи на карибах или где ты там оттачивала мастерство орального секса. И мне бы не хотелось усложнять ситуацию.
– Ты напрасно боишься. Я не подойду к Артему, я… знаю, что для него лучше, чтобы я держалась подальше.
– Прости, детка, в это слабо верится. Поэтому я предлагаю тебе два варианта. Первый: я делаю так, что ты уезжаешь. Квартиру твоей бабки не продать даже желающим нажиться на замене аварийного жилья, поэтому я могу надавить – и ты поедешь с одними трусами в кармане. Куда – понятия не имею, ровно как и на что тебе там жить. Ты девочка способная, наверняка многому у своего Мишани научилась.
Меня передергивает от знакомого имени.
– А второй вариант?
– А второй – ты работаешь у меня, как хорошая девочка не лезешь к моему сыну, всегда находишься под присмотром, трахаешься, как умеешь, а я тебе за это хорошо плачу. Через год ты накопишь на квартиру где-нибудь и свалишь. Мне кажется, это более выгодный вариант для тебя, чем идти раздвигать ноги на трассе.
– Я не накоплю квартиру на зарплату уборщицы.
– Я хорошо умею считать, Лиза, и не собираюсь проводить через бухгалтерию бабло тебе на квартиру, иначе они уже завтра всем коллективом возьмут швабры.
Теперь улыбаюсь уже я, хотя улыбка выходит немного горькой.
– Так что? Я могу дать тебе время на размышления, но давай обозначу свою позицию сразу. Моя задача – не допустить тебя к Артему. Да-да, я слышал сказку о твоем благоразумии. Спасибо, наебывать меня не стоит. Мне без разницы, как именно я буду держать тебя подальше от сына, но во втором варианте есть некоторые… приятные аспекты. И для тебя и для меня.
Я облизываю пересохшие губы и нервно тереблю край рукава свитера.
– Сколько тебе нужно времени?
– Нисколько. Я выбираю первый вариант.
На лице Леши – искреннее удивление, от которого мне хочется рассмеяться в голос. О, да, я хорошо знаю эту его досаду. Когда думаешь, что победил, что у противника не осталось шансов, и тут вдруг все поворачивается на сто восемьдесят градусов.
Иногда, в счастливое время, мы играли в настолки, и сейчас у меня ощущение, будто передо мной одна из них. Только вместо красочных карточек две души, а вместо кубика – Лешкина ненависть. Которая все набирает обороты, над которой мы оба склонились в напряженном ожидании: сколько точек окажется на грани и станет ли очередной ход последним.
– Что ты сказала?
– Ты слышал, что я сказала. Я не буду с тобой играть, я не стану участвовать в этом спектакле. Хочешь меня уничтожить? Бей! Бей, если хочешь, не лги самому себе! Хочешь меня? Не прикрывайся заботой о сыне. Думаешь, я испугаюсь? Чего? Одиночества? Нищеты? Знаешь, Алексей, перед тем, как мне позвонили из твоей фирмы, я сидела в парке и не собиралась оттуда уходить. Было хорошо, тепло и спокойно, и если твое самое сокровенное желание – чтобы я все же осталась там навсегда, мне плевать. Выгони меня из города, оставь на улице. Думаешь, я пойду в проститутки? Или еще куда-нибудь? Думаешь, буду судорожно пытаться выжить вопреки твоим усилиям?
Я сжимаю кулаки от пугающего желания как следует двинуть ему в челюсть. Просто за то, что он существует, что все еще для меня – половина мира.
– Не лицемерь. Ты выбрал не ту морковку, чтобы заставить меня прыгать на задних лапах. Потерять жилье, средства к существованию и работу боится только тот, у кого есть хоть какой-то смысл… впрочем, плевать. Ты мне дал выбор, я его сделала. Пришли город, в который я должна отправиться, в смске. Пока, Леша.
Я поднимаюсь, полная решимости уйти гордо, неторопливо, сделав вид, словно мы всего лишь не договорились об условиях. Но выносить его взгляд, даже спиной, очень сложно, и под конец я все же срываюсь сначала на ускоренный шаг, а потом и на бег. Вслед мне летит громогласное «Лиза!», но я уже несусь к лифту и успеваю заскочить в закрывающиеся двери. Через тонкую щелку вижу Лешу, вылетающего из кабинета следом, но кабина уже несет меня вниз.
Шестнадцатый… тринадцатый… девятый… пятый. Первый – и я несусь уже через холл, под удивленными и настороженными взглядами охраны. Один из мужчин в черной форме делает шаг в мою сторону, но, увидев пропуск, который я бросаю в турникет, успокаивается. А я уже бегу дальше, с каждой секундой отрезая пути к отступлению. Эскалатор в цокольный этаж, переход в торговый, из торгового – в метро. Двери поезда закрываются за спиной, тяжело дыша, я сажусь на сидение и понимаю, что у меня нет зимней куртки, она, как и сумка, осталась в офисе. Только паспорт, телефон и немного денег лежат в задних карманах.
Я начинаю нервно смеяться, и немногочисленные пассажиры с опаской косятся в мою сторону. Приходится выйти максимально близко к дому и вызвать такси.
Взгляды, взгляды, взгляды… я собираю их, как спелые ранетки в конце лета. Всем интересно, что делает молодая девушка без верхней одежды в мороз на улице. А мне хочется то плакать, то смеяться. Я как будто играю в каком-то трагикомическом спектакле.
– С вами все в порядке? Может, заехать в аптеку? – спрашивает таксист. – Или в полицию?
– Нет. – Я вытираю глаза. – Не нужно.
Потом пересчитываю имеющиеся деньги.
– Хотя погодите. Можете заехать в какой-нибудь супермаркет?
Мне надо выпить. Я знаю, что это не самое хорошее и правильное желание, но если совсем скоро Леша устроит мне второй круг ада, то, как говорили в мультике: худшее, что можно делать во время апокалипсиса – это быть трезвым.
Алексей
– Лиза! Вернись, я сказал!
Двери лифта закрываются прямо у меня перед носом, и я с силой бью по ним ладонью. Хочется взяться за створки и силой заставить их снова разойтись, вернуть мне бывшую жену, но я знаю, что если сделаю это, то увижу только пустую шахту и удаляющуюся вниз кабину.
Твою мать! Сука!
Я этого не планировал! Это же было так просто, так, черт возьми, просто! Я даю ей выбор, который очевиден, получаю ее тело, утоляю странную не поддающуюся контролю одержимость. Держу подальше от сына, покупаю блядскую квартиру, селю ее как можно дальше и просто жду, когда наваждение пройдет, когда-то же закончится влечение к ней! Когда-то я перестану думать о том, чтобы ее трахнуть!
Только явно не сегодня.
Сучка. Как не вовремя в ней проснулась гордость. Что же она не помешала ей сбежать к любовнику? Или выкладывать с ним милые фоточки с пляжа, пока я подыхал в реанимации? Или игнорировать письма ребенка, которые я запрещал слать, но знал, что друзья, что приглядывали за Темычем, все равно отправляли. Где тогда была ее гордость?!
А теперь я в тупике. Я не знаю, способен ли убить ее на самом деле. Именно так, оставить Лизу без жилья, работы и денег значит убить, она вряд ли выживет, она не умеет рвать зубами. Я пообещал, что сделаю это, но не знаю, могу ли.
Блядский внутренний голос вкрадчиво шепчет «она устала, у нее были такие большие и грустные глаза». В прошлой жизни за эти грустные глаза я готов был подарить ей половину мира. И сейчас, глядя на хрупкую фигурку, чувствовал непреодолимое желание снова прижать ее к себе и запустить пальцы в роскошные кудри, от которых осталось-то всего ничего.
Как и от моей души.
Она ушла, отказалась, разрушила одним махом все мои планы, а я теперь должен решиться и что-то сделать. Только что? Черт возьми! Черт!
Мне не нужна ее смерть. Не нужно исчезновение. Я просто хочу, чтобы она рассказала. Почему ушла, в какой момент перестала любить меня и Артема, вспоминала ли о семье, когда была с этим Михаилом. Хочу залезть ей в голову и понять, что происходит, хотя и не понимаю, зачем. Какая разница, почему она ушла и чего ей не хватало?
Все время до вечера я пью в кабинете. Стакан за стаканом, чувствуя, как хмель бьет в голову, отвоевывает сознание. От виски не легче, только хреновее. Адски болит башка, а еще противно ноют шрамы. Как будто кто-то лезвием повторил белесые контуры. Напомнил о прошлом, покопошился внутри, а теперь еще и прошелся по грудине.
Приходится взять такси, чтобы добраться до дома. Заплатить водителю, чтобы часик покатался по городу. Проветрить голову и дождаться, пока Темыч уснет. Он не должен видеть меня пьяным. А еще нельзя рисковать, нельзя проболтаться о Лизе. Непросто забыть мать, а у него почти получилось.
Лиза-Лиза… зачем ты вернулась? Ты раз за разом переворачиваешь мою жизнь. Сначала я влюбился в тебя в клубе. Потом ты ушла. А теперь снова здесь, и я чувствую, как качусь в ад.
На пороге дома меня встречает Жанна.
– Ты опоздал. Обещал вернуться к девяти.
– А еще я пьян, – подтверждаю и морщусь от головной боли.
Надо выпить. Или еще вискаря или таблетку.
– Я тебе, вроде, нормально плачу за переработки.
– Хотелось бы еще знать о них заранее. Я няня, а не рабыня. И у меня могут быть планы.
– Ладно. Извини. Отмечали открытие, заработался.
Надо думать, с таким лицом отмечают не открытие, а поминки.
– Леш, что происходит? Ты сам не свой в последние дни. Это из-за нее, да? Из-за твоей бывшей?
– Давай не будем о ней.
– А не получится, Леша! Ты с ума сходишь в последние дни. Пропадаешь на работе. Темка тебя ждал, хотел играть! Да, я няня, ты мне платишь, и за те деньги я готова сидеть с ним сутками, но я его люблю, понимаешь? Довольно тяжело видеть, как ребенок ждет отца и разочаровывается! Что ты ему говорил, когда его мать ушла? А что мне говорить сейчас, когда отец делает то же самое?
– Замолчи! – рычу я. – Хватит! Я никуда не ухожу, ясно? Я работаю. Чтобы, блядь, у него была элитная школа, серьезная секция, универ и отпуск на море. А у тебя – приличная зарплата.
– Да плевать ему на твою зарплату. И мне тоже. Вы мне небезразличны. И я не хочу, чтобы эта женщина снова разрушила то, что ты построил. Отпусти ее. Она ушла. И не стремится вернуться, судя по всему, отпусти ее и себя. А иначе потеряешь еще и сына.
Я не хочу отвечать на это, я даже слышать это не хочу, и сейчас совершенно искренне верю, что Жанна перегибает палку. Да, возвращение Лизы вывело меня из равновесия. Я не пришел домой в тот день, когда отвозил ее в больницу. Остался на работе, смотрел, как другие девушки в форменных платьях клининговой фирмы убирают осколки, вспоминал кровь на ладони Лизы и наш разговор. Пытался убедить себя, что просто сорвался, что могу забыть о ней и поверить, что бывшая жена исчезнет из жизни раз и навсегда.
Потом сорвался и, до конца не соображая, что творю, позвонил в ее фирму. Она была нужна мне, я хотел отомстить, хотел ответов, хотел ее. И тогда придумал удобный план, решавший все проблемы.
А она одним легким движением его разрушила. И вместе с ним мою уверенность в том, что наша история закончилась тогда, когда она решилась уйти.
– Я очень устала, – морщится Жанна. – Ты не против, если я останусь на ночь? Не нужно мне за нее платить.
Мне становится стыдно. Эта симпатичная светловолосая девчонка обожает моего сына, он обожает ее, и я почти убедил себя, что и впрямь готов сделать ей предложение. Хотя на самом деле, конечно, не готов. Жить вместе… перевести отношения работодателя и няни в русло сожительства – возможно. Но при мысли о том, чтобы назвать кого-то женой, надеть на палец кольцо, натурально передергивает.
Не дожидаясь ответа, Жанна укоризненно качает головой и уходит. Она права, черт возьми. Она во всем права, но я слишком взбешен, чтобы признать очевидное. Я понятия не имею, к каким чертям катится моя жизнь. В надежде протрезветь принимаю душ, но в голове постоянно образ Лизы.
Ее чертов усталый голос.
«Не собиралась оттуда уходить…»
У меня хорошее воображение. Я в красках могу себе представить крошечную дрожащую фигурку на скамейке. Сверху крупными хлопьями валит снег, а Лиза сидит на морозе. Ресницы давно слиплись, губы посинели, а взгляд застыл в одной точке. Однажды она закроет глаза в последний раз – и мне как будто каленым железом выжигают каждое ее слово прямо на груди, где ноют шрамы от аварии.
Контрастный душ не помогает. Кажется, у меня то подскакивает температура, то шкалит пульс. Нельзя идти в таком состоянии к сыну, нельзя, чтобы видела Жанна. Я слабо представляю, что делаю, просто выхожу на улицу и бреду куда-то, пытаюсь прочистить мозги. Черт возьми, я понятия не имею, что делать. Я обещал ее уничтожить, но я не могу.
Она все еще Лиза, которую я любил. Сучка, предательница, девка, прыгнувшая в койку первого, кто поманил баблом посолиднее, но я ничего не могу с собой поделать. Когда думаю о ней, против собственной воли вместо «забыть и отпустить» наяву вижу ее рядом. Ловлю мимолетные фантазии и яркие терпкие воспоминания о последней ночи.
Мне одновременно и хочется, чтобы она и впрямь была последней, и нет.
Такси останавливается неподалеку. Обычный бомбила, где-то прикупивший шашечки на крышу, но мне плевать. Инстинкты, в том числе самосохранения, притупились. Я пьян. Наверное, все еще пьян, и душ не помог.
– Куда едем, брат?
В ад можно? Там хотя бы привычно. Адски больно, и только. Никакой ответственности. Даже за собственную боль нести ее не надо – все сделают врачи.
– Вавилова, пятнадцать.
– У-у-у, не поеду, далеко, получу копейки …
– Три штуки.
– Музыку какую предпочитаешь? – радостно хохочет мужик, заводя двигатель.
– Плевать.
Зачем я к ней еду? Что я скажу? Как отреагирует Лиза, увидев на пороге пьяного бывшего мужа, который несколько часов назад пытался ее шантажировать?
А самое главное: почему, мать их, эти вопросы меня вообще волнуют?
Дом мертв. Именно мертв, не пуст, живые дома, даже те, которые жильцы покинули временно, не бывают такими убогими. За годы, что я здесь не был, дом стал еще страшнее. Мы давно забили на эту квартиру, надеясь, что однажды дом наконец расселят. Здесь почти никто не жил: все, кто хоть как-то мог снимать, давно разъехались. Интересно, здесь есть хотя бы электричество?
Меня передергивает от мысли, что Лиза здесь живет. Она серьезно отказалась от предложенной квартиры? Да она УЖЕ на помойке! И я бы на ее месте сделал все, чтобы из нее выбраться. Или нет?
Как же, блядь, тяжело пьяным подниматься по развалившейся лестнице в абсолютной темноте. Кажется, я так громко ругаюсь, что уже наверняка перебудил весь подъезд, если здесь вообще есть хоть кто-то живой. Повезло, что я еще не допился до того состояния, чтобы забыть цифры.
Звоню. Долго, настойчиво, не желая верить, что в квартире никого нет. Я знаю, что ты там, Лиза, ты должна быть там. И я хочу, чтобы ты открыла дверь.
– Лиза, открой! Открой немедленно! Я знаю, что ты там, я слышу твои шаги, открой!
Или мне кажется?
– Открой, я сказал! Лиза, я клянусь, если ты сейчас не подойдешь, я вынесу тебе дверь!
Спустя мучительно долгие секунды, за которые я успеваю и впрямь решиться высадить хлипкую деревянную дверь, наконец щелкает замок. В квартире тоже темно, и в слабом свете луны, льющемся в окно в подъезде, я вижу бывшую жену. Растрепанную, с красным носом, опухшими губами и какую-то потерянную.
– Что тебе нужно?
– Поговорить хочу.
На самом деле я понятия не имею, нахрен приперся. Но сил думать уже нет, я оттесняю Лизу вглубь квартиры и вхожу, закрывая за собой дверь. Тут же вспыхивает свет, но тусклой лампочки едва хватает на прихожую.
– Я просила прислать смс.
Я долго смотрю на нее, пытаясь понять, что не так. В Лизином облике есть что-то, что меня смущает. То, как она говорит, может? Или выглядит? В коротком флисовом халате она непривычно домашняя, я отвык видеть ее такой.
Нет, не то.
Заглянув в огромные покрасневшие глаза, я наконец понимаю: Лиза пьяна.
Совершенно не к месту меня разбирает смех.
– Что смешного? – холодно интересуется она. – Что тебя так веселит?
– Что ты пила?
– Какая разница?
– Лиза-а-а… – почти рычу я.
– Вино! Вино я пила! Что тебе еще от меня нужно?!
– Что под халатом?
Ее глаза испуганно расширяются, и бывшая отступает на шаг.
Мать ее. Как будто я тут собираюсь ее насиловать. Как будто она не хочет меня.
– Леша, ты пьян…
– А ты как будто нет, – усмехаюсь я.
Методично стаскиваю куртку и ботинки, а следом расстегиваю рубашку.
– На тебе есть что-нибудь еще?
– Я буду кричать.
– Непременно. И громко. Может, даже кусаться. Хотя… из той позиции, в которой я тебя хочу, кусаться проблематично.
– Я вызову полицию.
– Тебя не хватит на троих. Тебя и на двоих-то не хватило.
Она задыхается от злости, а я протягиваю руку и с легкостью заполучаю Лизу в свои объятия. Закрыв глаза, чтобы комната не кружилась, нахожу ее губы и жадно впиваюсь поцелуем, проникаю языком, вынуждая ответить. Руки сами развязывают пояс халата.
Пальцами я прохожусь по осиной талии, спускаюсь на ягодицы, и удовлетворенно выдыхаю: на ней совсем ничего нет. Мысли лихорадочно мечутся в голове: а если она ждала не меня? Или пила и ласкала себя? Думала ли обо мне?
Отрываюсь от ее губ, смотрю в почти черные глаза – так сильно расширены зрачки.
– Хочу, чтобы ты сейчас ответила на мой вопрос.
Халат падает к ее ногам. Мой взгляд скользит по груди с напряженными набухшими сосками, животу, голому лобку, ведущему к влажным складкам и чувствительному клитору. Я хочу попробовать ее на вкус, хочу войти и трахнуть.
– Ты думала обо мне, когда с ним спала?
– Леш, не надо, – морщится она.
– ЛИЗА! ОТВЕЧАЙ! Хоть раз думала? Когда он тебя трахал, ты вспоминала меня?
– Лешка… не надо, пожалуйста. Я не хочу…
– Не хочешь что? Меня? Хочешь, чтобы я остановился?
Она смотрит так, что хочется еще сильнее напиться. Это ее ебаная суперспособность: превращать меня в безвольное существо, неспособное обуздать тупые эмоции, словно списанные с идиотских сериалов.
– Не хочу вспоминать его сейчас.
Я сдаюсь. Не могу больше болтать, я ее хочу, и я пришел именно ради этого. Можно тысячу раз сказать себе, что я здесь лишь чтобы поговорить, наконец договориться, но Лиза стоит передо мной голая, смотрит прямо в душу, и я не способен произнести ни слова. Я снова овладеваю ее губами, прикусываю нижнюю, сжимаю ягодицы и чуть развожу в стороны. Ей нравится, когда я ее так раскрываю, а мне нравится представлять, как я медленно проникаю во влажную горячую глубину, и как Лиза насаживается на мой член под силой собственного веса.
Но на мне гребаные штаны, и приходится поднять ее, чтобы отнести в спальню.
– Обхвати меня ногами.
Член уже каменный. Я несу ее в комнату, вжимая в себя с такой силой, чтобы она его чувствовала так же ярко, как я чувствую бешеный стук ее сердца.
Я даже не замечаю обстановку, мне плевать, как выглядит комната и кровать, на которой я собираюсь ее трахать. Вот рецепт идеального коктейля: алкоголь, ненависть и желание смешать в равных пропорциях. Не взбалтывать, подавать горячим… нет, ГОРЯЩИМ. Синим пламенем, выжигающим легкие.
С пугающим спокойствием я осознаю, что или Лиза умеет целоваться так, как ни одна другая шлюха, или я все еще от нее зависим. Хотя разве это стало понятно лишь сейчас? У меня поехала крыша в тот момент, когда я увидел ее в клубе с гигантским подносом.
В комнате темно. Я понятия не имею, где выключатель, и хоть хочу видеть Лизу, не могу оторваться от ее губ. Одной рукой сжимая грудь, пытаюсь стащить с себя штаны, но это не так-то просто. Кажется, я отвык от спонтанного дикого секса.
– Было бы неплохо мне помочь, малыш.
Но ослабевшими пальцами она даже не может расстегнуть пряжку ремня и лишь легко скользит по моему животу, отчего мышцы пресса сводит в болезненном желании, чтобы она прикоснулась еще. Спустилась ниже, обхватила рукой член. Я готов кончить даже от фантазии о том, как она берет его в рот, а если заставлю ее сделать это в реальности, кажется, отключусь.
Приходится приподняться, чтобы справиться с брюками. Глаза уже привыкли к темноте. Я жадно рассматриваю растрепанную и готовую Лизу, взгляд проходится по длинным разведенным в стороны ногам, по влажному розовому клитору. Она восхитительно готова и раскрыта для меня.
Избавляясь от штанов и носков окончательно, я вдруг понимаю, как именно ее хочу. Почти наяву вижу узкую девичью спинку, прогнувшуюся в пояснице, упругую задницу, рассыпавшиеся темные волосы. Слышу приглушенный подушкой стон и до безумия ярко представляю, как трахаю ее сзади, наслаждаясь властью и абсолютным контролем.
О, да. Это – то, что сейчас нужно. То, что понравится нам обоим.
Но когда я пытаюсь перевернуть Лизу, вдруг встречаю сопротивление.
– Нет! – почти испуганно выдыхает она.
Часть меня думает, что это всего лишь игра, кокетство, похожее на ее «нет» в коридоре, но когда на вторую попытку поставить ее раком, Лиза вырывается с силой, почти отчаянно, молча глотая не весть откуда взявшиеся слезы, остатки опьянения испаряются, словно я и не выжрал всю бутылку сегодня вечером.
– Не так! Я не хочу! Пусти меня! Пусти, я сказала! Леша, нет! Леш… пожалуйста…
Она обмякает у меня в руках, сжимаясь, как будто я ее ударил, хотя минуту назад текла, готовая принять мой член. Но я все же переворачиваю содрогающуюся от рыданий бывшую жену на живот, только вместо того, чтобы медленно и с наслаждением войти, тянусь к выключателю старенькой настольной лампы.
Свет озаряет кровать, на большее лампы не хватает, но того, что я вижу, достаточно.
Достаточно для того, чтобы свихнуться от накатившей внезапно ярости. Она, эта ярость, способна заставить убить. Или мучить бесконечно долго, с особым, садистским удовольствием.
Я превращаюсь в монстра, когда смотрю на ее спину.
Почему я не заметил сразу? В отеле было темно, мы занимались сексом в одной-единственной позе, я, черт возьми, не смотрел на ее спину. И хоть загар давно сошел, множество мелких белых следов невозможно не заметить. Несколько длинных, пересекающих изящную линию позвоночника, и десятки совсем крошечных.
Я прикасаюсь к одному, второму, третьему… просто чтобы убедиться, что это действительно шрамы, а не витилиго или еще какая-то подобная хрень. Я считал, что превратился в конченого поддонка после развода, но даже мой мозг не способен вообразить, как можно оставить такие следы.
Чем?! И нахрена?! Эти шрамы когда-то были кровавыми полосами, какое-то средневековое наказание.
Лиза вздрагивает, когда я касаюсь ее спины. Но не пытается вырваться, хотя я ее особо и не держу. Мне кажется, она почти парализована иррациональным страхом, тем, который испытывает зверек, который уже попадался в капкан. И я не знаю, что ей сказать. Глупо убеждать ее в том, что я не трону, потому что уже сделал это. И помню, как она просила не делать ей больно в нашу первую встречу, в отеле. Теперь у этих воспоминаний противный горький привкус.
– Объясни мне, – наконец говорю я, – что это за любовь такая, после которой остаются шрамы. Что ты в нем нашла? Что он тебе давал, что ты вот это терпела?
Она, конечно, молчит. И вряд ли сама знает ответы на мои вопросы, но вот я теперь хочу узнать все до последней мелочи. Каждую секунду ее жизни с Михаилом.
Почему она ушла.
Что между ними происходило.
Почему он ее бил.
Чем он ее так бил.
Как Лиза решилась уйти.
Где эта тварь сейчас.
Подумав, я начинаю с самого простого.
– От чего они? Шрамы. Чем он их оставил?
Мне кажется, она не ответит, пока я не перестану касаться спины, но я не могу себя заставить это сделать. Мне жизненно необходимо каждую секунду уверяться в том, что все это правда. Что на идеально гладкой коже Лизы, моей, мать ее, Лизы, навсегда остались безобразные белые шрамы.
У меня очень хорошее воображение. Я могу представить кровь на загорелой влажной коже. Тонкие полосы от ударов. Съежившуюся от боли фигурку. И чем дольше образы крутятся в голове, тем сильнее мне хочется голыми руками придушить тварь, которая разрушила мою семью. Я вспоминаю его мерзкую самодовольную рожу с их фоток и получаю почти физическое наслаждение от мысли о том, как сожму горло этого ублюдка, как он будет хрипеть в отчаянной попытке вымолить прощение.
– Лиза, я задал вопрос. Чем он тебя бил?
У нее глухой и равнодушный голос. Лиза больше не сжимается, просто лежит, обняв подушку, и смотрит куда-то в стену.
– Шнурком от зарядника.
Я невольно смотрю на тумбочку, где мирно заряжается ее мобильник. Очень сложно представить моральное состояние, в котором можно взять тонкий длинный шнур и отхлестать им любимую женщину по спине. Да даже просто любовницу или… не знаю, бывшую жену, бросившую тебя умирать в реанимации и уехавшую на курорт с садистом? Я думал о том, как причинить Лизе боль тысячи раз. Чтобы так же, чтобы прочувствовала все, через что прошел я. Но смотрел в ее глаза, и целовал, хотя должен был вычеркнуть эту женщину из жизни.
Поднимаюсь с постели, чтобы включить верхний свет, мне мало тусклой лампы на тумбочке. Лиза не сопротивляется, когда я осматриваю ее. Только ежится, чувствуя касания моих пальцев. Несколько следов обнаруживаются на ягодицах и парочка совсем незаметных – на шее.
Я как будто пробежал марафон. Воздуха не хватает, а зубы стиснуты с такой силой, что вот-вот начнут крошиться. Поддавшись порыву, я склоняюсь, чтобы коснуться одного из шрамов губами, и моя маленькая девочка жалобно всхлипывает.
– Лизка…
Опускаюсь сверху, закрываю своим телом от холода неуютной старой квартиры. Опираюсь на руки, чтобы не навалиться всем весом, носом утыкаясь в волосы. Она сжимает пальцами покрывало. Член снова твердеет, ее близость – особый наркотик, действие которого не отменить ненавистью, жалостью или смертельной усталостью от боли, которую мы друг другу причиняем.
– Как ты ушла? Почему он тебя отпустил?
– Скажу, если пообещаешь кое-что.
Мне кажется, я знаю, что попросит Лиза, я почти уверен, что не готов пустить ее к Артему в обмен на воспоминания. Но бывшая снова удивляет.
– Пообещай, что не станешь его искать и говорить с ним.
– Прости? Ты еще эту тварь защищаешь? Ты ебанутая, Лиза? У тебя вся спина исполосована!
– Пообещай! Иначе это не твое дело. Уходи из моей квартиры, завтра утром я уеду, как ты просил.
– Нихрена ты не уедешь!
Я поднимаюсь, чтобы усадить ее, заглянуть в глаза и найти там хотя бы часть ответов. Но Лиза или отличная актриса, или для нее жизненно важно защитить этого мудака. Как?! Как, блядь, можно было так влюбиться, что бросить ребенка, свалить без оглядки, терпеть побои и еще просить за эту суку?! Как?!
– Я все равно все узнаю. Не от тебя, так от других. Ты меня знаешь, Лиза, если надо, я горничную в вашем блядском отеле на мальдивах найду и заставлю в лицах изобразить услышанные крики из номера.
– Леш… я не могу с тобой воевать, – опустив голову, говорит она. – У меня нет сил, я очень устала. Просто пообещай мне не лезть к Михаилу. Мы с ним… закончили.
– Радует, что так, а не в морге. Хорошо. Если эта мразь не появится в радиусе моего влияния, я не буду к нему лезть. Но не дай бог, Лиза, твой бывший сунется, откручу ему яйца, изобью скакалкой и засуну в задницу бейсбольную биту. Лично. И насрать, посадят меня после этого или нет. Поняла?
Кивает, вот только не торопится делиться подробностями романа. Мне одновременно хочется встряхнуть ее, чтобы мозги встали на место, и сгрести в объятия, потому что часть меня ненавидит Лизу за то, что ушла, а другая все еще не видит смысла жить без нее. Бесполезно травить в себе зависимость. Я просто не способен вычеркнуть ее из жизни, я ей дышу.
– Я записала видео, – наконец говорит она. – И сказала, что мы расстаемся. А если не отпустит, то солью его в сеть. Он собирался идти в мэры, так что испугался. И мы расстались.
– Видео у тебя?
– Да, но я его тебе не дам.
– Лиза…
– Я спрятала. Хорошо спрятала. Ты вряд ли придумаешь что-то, что меня испугает и заставит отдать его тебе.
– Господи, Лиза, что ты натворила, – вздыхаю я. – Зачем ты в это вляпалась? Зачем? Хотела уйти – почему просто не ушла? Я бы тебе все отдал. Квартиру, деньги, Темку.
– Леш, не надо.
–Не надо, – передразниваю я ее.
Даже не знаю, зол я сейчас или расстроен.
– Ты голодна? Черт, ты всегда голодна, ты нихрена не ешь. Закажу хотя бы пиццу.
– Оставь меня, пожалуйста.
– Не могу. Я с няней посрался.
– С невестой?
Интересно, что больнее – шнуром по спине или то, как она произносит это слово?
Лиза
– С невестой.
– Из-за меня?
Мне не хочется отвечать на этот вопрос, поэтому я старательно делаю вид, что выбор между пепперони и гавайской – самый важный на данный момент. И он действительно важен. Лиза очень любит гавайскую, она единственная из моих знакомых, кто за сочетание ананасов, курицы и ветчины готов продать душу.
Вот только я не готов учитывать ее вкусы и превращаться в заботливого влюбленного вьюношу. И я люблю пепперони. Только если закажу ее, то буду половину ночи смотреть, как тонкими пальчиками Лиза осторожно выковыривает слишком острые слайсы колбаски, стараясь оставить как можно больше сыра. И это даже эротично, но совершенно неуместно.
Пепперони или гавайская. Да уж, бля, судьбоносный выбор.
Хер с ней, пусть будет сырная. Жаль, не доставляют бухло, я бы сейчас с удовольствием догнался. До сих пор не могу «развидеть» следы на ее спине. И до сих пор руки подрагивают в непреодолимом желании сомкнуться на шее ублюдка.
– Не хочешь поведать мне интересную историю собственной любви?
– Нет.
– Зря.
– Леш, почему ты просто не уйдешь?
Она кутается в покрывало, словно вдруг застеснялась, как будто совсем недавно не отвечала на мои поцелуи и не обнимала меня ногами в нетерпеливом желании. У этой девушки как будто стоит мгновенный переключатель. От улыбки к слезам, от любви к равнодушию, от возбуждения к страху.
И меня заодно переключает. Ненависть. Желание. Жалость. Злость. Вкл-выкл.
Чтобы не смотреть на Лизу и снова не заводиться, я ухожу на кухню. Хотя будем честны: помогает слабо. Здесь еще сильнее видно нищету, в которой она теперь живет. И в то же время руку бывшей жены: дешевые, но черные матовые тарелки. Кружка с космической туманностью. Большая пачка овсянки, которую она и в замужестве-то поедала тоннами.
Холодильник пустой, кроме пачки творога и огурца в нем ничего нет и, судя по всему, давно не было. Это странно, Лиза вроде получала зарплату. Все в ней, в ее поведении, странно. Часть меня все еще ненавидит ее, а другая часть, та, которой больно от вида шрамов, задается вопросами.
Почему она ушла? Что такого предложил ей этот Михаил?
Почему так стремительно? Одним днем, не дождавшись, когда я приду в себя, бросив ребенка на друзей, смывшись буквально за сутки. Вот я прихожу в себя в больнице – и уже на следующий день вижу довольную жизнью жену на пляже.
Как будто это две разные Лизы, как будто я жил все это время с актрисой, а потом вдруг ее контракт закончился – и циничная стерва вылезла наружу. И это не самый нереалистичный сценарий, если бы в комнате сейчас не сидела какая-то совершенно другая Лиза. Не та девушка, в которую я влюбился, и которая родила мне сына, но и не законченная тварь.
Законченная тварь ведь не просит подарить ребенку игрушку. И не испытывает одновременно страх и желание по отношению к бывшему мужу. Или это новая роль?
Не знаю. Но хочу получить ответ.
Размышляя над всем этим бардаком, в который превратилась жизнь, я ставлю чайник. Пицца с чаем, господи, я превращаюсь в какую-то пубертатную девицу. Даже чувствую желание сидеть на подоконнике, курить и пить остывший кофе, чтоб его.
– Пиццу принесли, – слышу откуда-то из коридора.
Одетая и притихшая Лиза держит большую ярко-красную коробку, из которой доносится умопомрачительный аромат выпечки. Быстро они. Я совсем потерял ориентацию в пространстве, но, должно быть, пиццерия где-то рядом. И только сейчас я понимаю, как сильно проголодался.
– Садись, – командую я.
– Это вообще-то моя квартира, – осторожно отвечает Лиза, но послушно садится за стол и открывает коробку. – С сыром.
Я ставлю перед ней кружку с чаем. Желание засунуть первый кусок в рот целиком, и раньше я бы так и сделал, но теперь все изменилось. Теперь приходится делать вид, что Я изменился.
– Ты ведь не любишь сырную.
Она поднимает глаза. В них сейчас интерес, с таким интересом ребенок смотрит на тебя и изучает: какая будет реакция? Что там у папы в голове? О чем таком интересном он думает?
– Что? Почему ты улыбаешься, Леш?
Сегодня она честно ответила на вопрос о порно и черном кожаном диване, поэтому для разнообразия честным пробую быть и я:
– Я не мог позволить себе заказать гавайскую и счел жестоким выбрать пепперони. Решил остановиться на сырной. Прямо пицца жизненной неопределенности. Со вкусом душевного раздрая.
Лиза невесело смеется и берет самый большой кусок.
– Хорошо. Я уберу тебе весь дор блю.
Я не должен этого делать, но когда она осторожно снимает с куска все, даже самые мелкие, крупинки противного соленого сыра с плесенью, не могу сопротивляться и беру кусок.
– Хорошо. Раз не хочешь рассказывать, что там за любовь такая безумная, то расскажи, почему так ведешь себя.
– Как? Я стараюсь вести себя правильно.
– Это что в твоем понимании значит?
– Не знаю. Держаться от вас подальше. Не мучить. Не устраивать скандалов. Не лезть к твоей новой семье. Что еще я могу?
– Я хочу понять, почему ты приняла такое решение. Почему женщина, сбежавшая от мужа к любовнику, самым жестоким образом вдруг решает проявить благородство. Не пытается вернуться, не требует денег, встреч с ребенком.
Лиза пожимает плечами и неосознанно делает то, что вновь будоражит фантазию: облизывает пальцы. Я знаю, что это выше ее сил, эта девочка все отдаст за кусочек пиццы, она превращается в ребенка, когда получает любимую еду, и особенным удовольствием раньше было ее кормить. Хотя это и сейчас довольно… волнующе.
– Мне никогда не нравилась позиция «а че такого?», – наконец говорит она. – Измена есть измена. Глупо делать вид, что это не предательство и что я никому не сделала больно. Было бы садизмом пытаться к вам вернуться после двух с половиной лет.
Лиза
– Лиза? Здравствуйте, это Михаил. Вы помните меня? Мы встретились в супермаркете.
– Откуда у вас мой номер?
– Я очень целеустремленный человек. А вы запали мне в душу. Не могу перестать думать о ваших глазах.
– Михаил, мне приятны комплименты, но я замужем. Пожалуйста, не звоните больше.
– Мне не отказывают, Лиза. Я всегда получаю то, что хочу.
Вопрос застает меня врасплох. На несколько секунд перед глазами проносятся кадры из прошлой жизни. И мир вокруг вдруг меняется: вместо убогих стен старой квартиры – стены нашего дома, вместо чая из кружек с толстыми стенками красное вино из хрустальных бокалов. И не было двух с половиной лет, и шрамов на спине нет, и все еще есть «мы».
Я не хотела, чтобы он их увидел. В ту ночь в отеле я до дрожи боялась, что Леша увидит шрамы, но он был слишком зол, пьян и заведен, чтобы меня рассматривать. И уж тем более я не думала, что он явится сейчас, и снова все усложнит. Начнет задавать свои вопросы, разбередит душу, поцелует. Ненавижу себя за слабость!
А он все ждет ответ. Неужели верит, что я честно признаюсь в желании вернуться? Что скажу «Да, боже, Леша, я больше всего на свете хочу отмотать эти два с половиной года, носить супчики тебе в больницу, учить с Темкой буквы, родить еще парочку мелких Карениных и до конца жизни слушать шутки про поезда».
Но из всего этого мне, похоже, светят только шутки.
– Иногда я вспоминаю, каково это: быть счастливой. Как здорово было, когда Темка родился, или когда мы поженились. Но люди часто вспоминают прошлое с ностальгией. Этот путь закрыт для нас, для меня. Невозможно снова поверить человеку, который предал, а если у него есть хоть капелька совести – он не посмеет просить о втором шансе.
Аппетит резко пропадает у обоих.
– У тебя прекрасная жизнь. Успешный бизнес, богатство, сын и… красивая невеста. Не приходи ко мне больше, Леша. Не изменяй ей, не повторяй мои ошибки.
– Иди спать, Лиза.
Интересно, уйдет ли он? В дверях я оборачиваюсь и задаю вопрос, который мучает уже давно. Понятия не имею, зачем мне ответ, но чувствую, что не усну, если не узнаю.
– А как ее зовут? Твою невесту.
– Жанна.
Жанна. Красивое имя красивой девушки. Идеальной няни. Идеальной невесты.
– Ясно. Спокойной ночи.
Когда я прячусь под одеяло, мне чудится слабый запах сигаретного дыма. Я пытаюсь думать, что буду делать, куда поеду завтра и как попытаюсь выжить, но в глубине души (а на самом деле не так уж и глубоко) понимаю, что ситуация зашла слишком далеко, и Лешка меня не отпустит. В его глазах было что-то такое… словно боль и ненависть приутихли, сменившись недоверием. Из воплощенного зла и предательницы я превратилась в женщину, которой нельзя верить, но у которой есть секреты.
Теперь Леша попробует их отгадать, а мне нужно придумать, как сохранить.
Провалившись в поверхностный беспокойный сон, я чувствую, как под чужим весом прогибается постель. Знакомый запах слишком близко, и хоть я стараюсь не выдать того, что не сплю, дыхание все равно сбивается. А когда горячая рука аккуратно приподнимает край рубашки и касается самых нижних шрамов, радуюсь, что лежу к нему спиной и закусываю губу, чтобы не разрушить хрупкий мостик между удовольствием от прикосновений и страхом из-за них же.
Иногда они болят. А иногда белые полосы вопреки всем законам жизни и медицины – самые чувствительные места на теле.
Он не заходит дальше, только со вздохом убирает руку – и через несколько минут я слышу мерное дыхание спящего мужчины, которое убаюкивает и меня. Когда в середине ночи я вдруг начинаю мерзнуть, то по привычке прижимаюсь к его боку носом. И несколько часов до утра чувствую себя самой счастливой девушкой на свете.
У этой ночи один только минус: распалив внутри желание, бывший муж забыл его погасить.