Глава 41

Никита

Следующая попытка бежать с праздника увенчивается успехом, правда, и она не даётся легко. Почти у выхода натыкаюсь на мать Костаса. Как бы ненароком, но что-то мне подсказывает, что змея нарочно ищет со мной встречи.

– Мда, генетика у тебя не очень, я всегда это знала. Годы тебя не пожалели, – раздаётся голос матери Дмитриадиса, когда оказываюсь возле бара, где на минуту задерживаюсь, чтобы попросить воды. Меня аж передёргивает от отвращения услышать змеюку.

Нет бы проигнорировать, и ретироваться, но я же глупая.

Оборачиваюсь:

– Спасибо, – нарочито улыбаюсь, чтобы гадюке было неуютней и она подавилась собственным ядом. – Годам было не до меня, они явно работали на вас, – приторно парирую.

«Хотя, скорее, пластические хирурги», – но это про себя, не желая усугублять наш конфликт.

– А ты по-прежнему дерзка, – окидывает меня придирчивым взглядом мать Костаса. С деланным безразличием отпивает из бокала шампанского.

– Увы, – продолжаю изображать спокойствие.

– Никогда бы не подумала, что ты можешь так поправиться, – ведьма продолжает топить ядом, самодовольно решив, что это меня оскорбит.

– Случается и такое, – не позволяю себе расстроиться из-за пустяка. – Не всем удаётся оставаться в форме в моём положении. Но ничего, я понимаю, что это временно.

– Положений? – вскидывает идеальную бровь шатенка, поднеся бокал к губам, но так и не отпив очередного глотка шампанского.

Её взгляд скользит от моего лица к животу. Чуть дольше на нём фокусируется, – а мой живот только идиотка не заметит, ну или самовлюблённая мегера, не видящая дальше своего носа и, без особой цели, желающая наговорить гадости.

– Что ж, – наконец отмирает, запивая новость изрядной порцией игристого, – надеюсь, его отец благоразумней тебя, и на одном вы остановитесь! Не стоит плодить…

– Не сомневайтесь, – перебиваю, едва не давясь сарказмом, – он так и сказал: «Хочу большую семью и большую жену, чтобы было, за что подержаться. Семью, ради которой стоит жить и творить! И не важно, в богатстве или бедности», – театрально импровизирую. – Он такой милый и душевный. Не могу же я его разочаровывать, – это почти кричу вдогонку, в прямую спину матери Костаса. Змея не выдерживает моего откровенного вранья, и не прощаясь уходит, одним глотком осушив содержимое бокала.

– И вам… не спиться, – добавляю тихо и с небольшой толикой злорадства. Это первый раз, когда не я сбегаю от неё, а она от меня. И пусть маленькая и глупая, но победа за мной. Жаль только гидру не убить.

Перевожу дух и выполняю ранее намеченный план побега.

Правда, оказавшись в одиночестве, мысль «вернуться домой», испаряется.

Спасаясь от прохладных порывов ветра: кутаясь в пальто и утопая в неутешительных мыслях, сама не замечаю, как оказываюсь на краю города в «секретном» месте, которое мы с Дмитриадисом нашли, когда были ещё детьми.

Случайно получилось – мы в очередной раз скрывались от погони.

И тогда оно было диким, нетронутым, а сейчас… не сразу его узнаю, потому что за прошедшие годы оно разительно меняется. Лаз в расколе скалы больше не кажется незаметным – к сожалению, цивилизация и на нём оставляет свой след. «Жизнь» подступает впритык к береговой линии и скалам, а частные дома стоят так близко, что было бы глупым надеяться на то, что укромное место останется незамеченным.

Уже на подступе к пещере, видны наскальные рисунки современных творцов-любителей граффити. Мусор: банки, бутылки, фантики, коробки-упаковки.

Осторожно в полумраке вечера приближаюсь к расщелине. Включаю фонарик, протискиваясь в пещеру, и некоторое время всматриваюсь в темноту, едва рассеиваемую тонким лучом света от телефона.

Разочарованно прохожу вдоль стен, изучая чужие надписи на камне.

Под ногами хрустят не только камушки, но и мелкий сор, оставленный некультурными посетителями.

Углубляюсь. Останавливаюсь в самом конце пещеры, с надеждой выискивая на гладкой поверхности для меня самую важную и памятную надпись.

Быть не может! На месте!

Боже! Хоть что-то осталось от нас прошлых.

Ника + Костас = ❤навсегда!

Глаза обжигают слезинки радости. Смаргиваю их и любовно провожу ладонью по надписи, словно она может дать тепло и зарядить энергией, наполнить верой в лучшее.

– Жаль, что «навсегда» тоже имеет срок, – тихо роняю мысль, и аккурат тихому хрусту за спиной раздаётся знакомый голос:

– Если только испытательный…

Было вздрагиваю от неожиданности и испуга, но вовремя беру себя в руки, и даже не оборачиваюсь.

– Мы со своим не справились, – лучом фонарика скольжу по стене бездумно, с деланным спокойствием, рассматривая другие надписи.

Пещера погружается в щекотливую тишину.

– Ты ЕГО сюда когда-нибудь приводила? – перескочив с одной темы на другую, поражает вопросом Костас.

Его голос звучит хрипловато, хотя скорее это стены пещеры его так отражают.

Вопрос меня не ставит в тупик: он размыт и в то же время вполне понятен.

– Никогда! Это было наше с тобой место. А он… был слишком грязным и нечестивым для него.

Опять пещеру наполняет наше вязкое молчание.

– Ты собиралась мне рассказать о сыне? – тишину разрывает очередной вопрос.

Вот теперь оборачиваюсь, резко и порывисто:

– Да! Нет… С чего ты взял, что сын? И-и-и… что он твой? – сбивчиво горячусь, плохо различая силуэт в темноте пещеры.

– Так «да» или «нет», Никита? – ступая ко мне ближе, понижает до угрожающего рыка голос Костас. И от этого тембра по коже несутся мурашки.

Нет, не страшно, чёрт возьми! Неприлично, неуместно будоражит.

– Я бы всячески тянула время и уходила от признания, – сдаюсь, с горьким стыдом признаваясь, что поступила бы так, несмотря на обещание, которое дала матери. – Прости, – не в силах смотреть в глаза Дмитриадису, отворачиваюсь.

– Когда? – вновь размыто вопрошает Костас, но теперь его голос звучит тихо, с болью от непонимания. – Когда я утратил твоё доверие? Когда случился надлом, и мы перестали понимать друг друга?

Снова на глаза набегают слёзы – теперь от осознания своей глупости и того, что причинила боль самому любимому человеку. Нанесла такую душевную травму, и он до сих пор мучается.

– Что я такого сделал? – затылок обжигает дыхание Дмитриадиса.

– Ты ни в чём не виноват! Нет! Только не… Это я, – сдавленно признаюсь, проглатывая ком, застрявший поперёк горла. – Я не справилась с ожиданием. Я сломалась, Костас. Я была маленькой и слабой, хоть и делала вид, что сильная, взрослая и независимая. Не ты утратил доверие, я… веру. Но не могла же я в этом признаться?! Прости! Я не пережила одиночества. Не могла больше ждать, понимая, что не пара тебе. Мне было проще обозлиться на весь мир и причинить тебе боль. А потом трусливо сбежать. Вдали от дома и тебя, мне казалось, что проще выживать. Нет соблазнов. Нет вечного напоминания, что я сделала, – уже рыдаю, не в силах остановить поток откровения.

– А как же я? – беззлобно укоряет Дмитриадис. – Обо мне хоть раз подумала? Я же жил тобой! Дышал… Мой мир – это ты! И вдруг… нет тебя! Как дышать? Чем жить? Где жить?

– Прекрати! Я не достойна тебя Костас! Ни тогда, ни сейчас! Ты был слишком щедр и добр…

– А ты – упряма и горда, – мягко парирует Дмитриадис. – И я это всё в тебе любил! И хорошее и плохое! Я принимал тебя такой, какая ты была. Готов был любить всю без остатка. Я бы всё простил. Я бы всё принял. Я бы сделал всё, чтобы ты вновь в себя поверила. Надо было всего лишь верить в меня…

Глотаю слёзы – мне нечего сказать.

Я дура.

Но сделанного уже не вернуть.

Моей глупости уже не исправить!

– Я устал от одиночества. Я устал тебя ждать. Устал надеяться на твою сознательность! На твои ответные чувства. Почему? Почему ты такая упрямая? Почему не возвращалась ко мне так долго? Разве когда плохо, есть проблемы, люди не бегут домой? – словно сам с собой берёт беседу Костас, но явно обращаясь ко мне. – Это же дом, Никита! А дома даже стены лечат. И что важнее, здесь я! Я готов услышать, простить и… любить!

– Говорю же, – задыхаюсь от чувств и слёз, – ты лучшее во мне, Костас. Но лучше тебе держаться от меня подальше. Иначе заражу тотальным невезением и глупостью.

– А если мне это нужно? Если я умираю без тебя? Если мне этого не хватает? – смыкает объятия Дмитриадис, прижимаясь ко мне всем телом и утыкаясь в мой затылок носом.

– Нет… – упрямо мотаю головой, подыхая от счастья.

– Я по-прежнему твой Костя, Никита, – шепчет в меня Костас. – Я по-прежнему твой… И как бы ненавидел, я всё ещё люблю! Люблю сильнее ненависти. Сильнее обид, просто дай мне… себя, позволь дышать тобой. Жить тобой…

Я должна его увидеть.

В его руках хорошо. В его объятиях так хорошо, что в другой момент бы и не вздумала рыпаться, но сейчас я обязана посмотреть Костасу в глаза.

Оборачиваюсь, не вырываясь из кольца рук.

Упавший наземь телефон скудно, но подсвечивает нас снизу. И даже этого тусклого луча достаточно, чтобы наконец увидеть Дмитриадиса.

Такого нежного, чувственного, открытого. Такого запретного, но теперь я вижу очевидное – до сих пор моего!.. Что невольно тянусь к нему.

Ладонями веду по щекам с лёгкой щетиной. Обвожу контур скул, пальцами перебегаю на губы и… Дмитриадис поддаётся моей ласке.

Разрывает объятия. Грубовато ладонями обхватывает моё лицо, чтобы не смела отворачиваться. Глядит в упор: с надеждой и требовательностью. Держит крепко, чтобы смотрела; чтобы приняла… его поцелуй.

И я это делаю. Порывисто и жадно, еда не теряя сознание. Отвечаю ему точно оголодавшая со стоном и мурчанием. Вкушаю его страсть и сама признаюсь, что скучаю и люблю! Что его! Что извиняюсь… Пусть забирает, если нужна. Пусть укрощает, если прощает.

– Как же я скучал, упрямая, – вымучено стонет Костас, покрывая моё лицо сочными, короткими поцелуями. – Как же я устал готовить ловушки и ждать, попадёшь в них или нет. Никита, хватит меня мучить! Хватит бегать. Хватит быть без меня… Мне нужно знать, что ты моя. Я должен услышать, что ты моя.

Скажи это, наконец, и мои мучения закончатся.

Киваю, словно не в себе, а губы шепчут:

– Ловушки?

– С момента, как вступила на борт лайнера, я понял, что больше не отпущу. Скорее убью, чем отдам другому! В агонии метался, но точно знал, что любым способом заполучу тебя обратно.

– Ромку споил и блондинку ему подсунул?

– И не жалею!

– Проблемы с жильём, работой? – Осторожно уточняю, не веря, что он может быть к этому причастен.

– Научился у тебя, – повергая в шок, кивает Дмитриадис. – Все средства хороши! Главное результат, и у меня получилось! – горько усмехается, пока я как идиотка моргаю. – Мне было важно вернуть тебя домой. И только приедешь, я тебя больше не отпущу.

– Маньяк! – ахаю, почему-то улыбаясь, хотя, наверное, должна бежать от Костаса сломя голову. – Ты, чёртов, маньяк! – смакую новость, ещё до конца не решив, пугает меня это или восхищает. – Не я альфа нашей стаи! Главный хищник – ты! И причём такой, что я должна тебя опасаться!

– Не буди лихо, пока оно спит, – чуть дёргает плечом Костас. – Сама как-то говорила: "В тихом омуте черти водятся", намекая, что я себя ещё проявлю. Ну вот, я себя и проявил!

– То есть ты… – задумчиво запинаюсь на слове, утонув в поток бессвязных мыслей, – был причиной всех моих последних «чёрных полос»? – кое-как формулирую основную.

– Я всего лишь подталкивал тебя к белой! К возвращению домой и ко мне!

– Боже! – выдыхаю со смехом. – Сколько витиеватой хитрости и путаных схем, уважаемый господин! Сложно, очень… а ведь ты просто мог меня найти и сказать, что до сих пор любишь! Дать понять, что больше не злишься и хочешь быть со мной, – примирительно добавляю.

– Ты сбежала, – напоминает Костас.

– А ты отпустил, – парирую упрямо.

– Ты ушла, – не остаётся в долгу Дмитриадис. – Ты должна была первой сделать шаг ко мне! Но твоя непомерная гордость нас чуть не сгубила…

На языке столько ответных упрёков. Они едва не срываются, по привычке, но останавливает то, что Костас прав.

Я гордячка.

Он тоже.

Мне сложно.

Ему не легче.

Я его обидела. Бросила, сбежала…

А он старался всё исправить, несмотря ни на что.

Если бы не его упёртое желание меня вернуть, моё упрямое желание сбежать продолжало бы разрушать наши жизни.

Костас прав – пора мне делать шаг и исправлять, что разрушила. Пора доказать Дмитриадису, что люблю, что принадлежу ему, и больше не буду совершать прежних ошибок.

Доверие… я должна его вернуть!

Опять ныряю в объятия Дмитриадиса, умирая от счастья. Льну к Костасу и пьянею: как я могла так долго быть без него?

Его тепло, желание, нежность и страсть меня накрывают.

Целую его иступлённо и жадно, страшась, что это всего лишь плод моего больного воображения. Но вкус на губах реален! Тепло ЕГО тела согревает! Его объятия такие крепкие, что даже причиняют боль.

Боже! Я сумасшедше счастливая.

– Твоя мать меня никогда не примет, – шепчу, всё ещё нежась в объятиях Костаса, когда до одури напиваемся друг другом и чуть отстраняемся, чтобы перевести дыхание.

– Не будем об этом сегодня, – спокойно заявляет Дмитриадис.

– Подумаем об этом завтра? – со смешком дополняю фразу из любимого фильма, который по моей вине Костас смотрел чуть ли не каждую неделю.

– Именно так, – с нежностью целует меня Дмитриадис, снова утягивая в омут порока и безграничной любви.

ЭПИЛОГ

– Ты мне веришь? – протягивает руку Костас, разорвав объятия.

Молча киваю, принимая приглашение.

Выходим из пещеры.

Иду за Дмитриадисом, страшась проронить и слово.

С дико бьющимся сердцем шагаю рядом, бросая на Костаса настороженные взгляды.

Возле машины, припаркованной возле обочины, Костас останавливается. Пиликает сигнализацией, открывает передо мной дверцу. Дожидается, когда сяду, сам занимает место за рулём.

Боже!

Столько мыслей пролетает в голове, что рехнуться можно. И ещё больше, когда останавливаемся у частного причала, где пришвартована небольшая белоснежная яхта.

– Я… – в отчаяние мотаю головой, не в силах себя заставить подойти к ней. Замираю, глядя на едва покачивающиеся судно. – Не могу, – шепчу, прекрасно помня, что последнее «путешествие» на яхте было катастрофически неудачным и смертельно опасным.

– Ты мне доверяешь? – опять вторит Костас, выдёргивая из пучины сбивчивых воспоминаний о нашем крушении и барахтании в море.

Перевожу взгляд на Дмитриадиса. Вновь протягивает руку и смотрит пристально, ожидающе. Так проникновенно-внимательно, что сердце ёкает, и я сдаюсь. Будто под гипнозом, опять доверяюсь, позволяя следовать с ним.

Я ведь, вправду, ему верю. Даже если это его очередной хитрый ход, как меня проучить, наказать – верю!

Костас тянет меня за собой. Мою заминку у трапа решает просто – подхватывает на руки и, пока я испуганно к нему жмусь, переносит на яхту.

– Господин Дмитриадис, судно готово к отправке, – чинно кивает ожидающий на палубе мужчина, выказывая уважение.

– Спасибо, Николай Петрович. Вы свободны, – отзывается Костас, и вновь сжав мою ладонь в своей, побуждает идти за ним. В капитанскую.

Я дико волнуюсь…

Это сказка или кошмар?

Ночь!

Звёздное небо.

Открытое море!

Костас рядом.

Мы на яхте.

Плывём в неизвестном, по крайней мере, мне, направлении.

То ли я с ума схожу.

То ли мир слетает с катушек.

И когда у меня лопает терпение, уж было требую пояснений, Дмитриадис объявляет:

– Мы на месте.

К моему удивлению причаливаем к небольшому острову, вернее, крошечному, с точки зрения проживания сотен тысяч людей.

Необычной лунообразной формы. С минимумом растительности.

Эдакая миниатюрная песочная бухта с редкими деревьями.

Чуть глубже в острове, между высокими стволами пальм, ютится бунгало.

Меня накрывает нежностью и сладкой негой, точно покрывалом.

Улыбка сама собой играет на губах.

Наверное, была бы я нормальной, сбежала прочь, кричать: «Ни за что!», а я, как идиотка, улыбаюсь, да слёзы утираю с лица.

– Твоё представление о Рае мне показалось слишком опасным и аскетичным. Прости, что не оценил твой вариант, – едва заметно улыбается Дмитриадис. Кивает на домик, который словно по щелчку задаётся скромным светом внешних фонарей, позволяя его рассмотреть более детально. – Надеюсь, мой…

Он ещё что-то говорит, а я слёзы глотаю и с трепетной надеждой кошусь на самый совершенный домик на свете. Одноэтажный, простенький…

Глуповато хмыкаю, оценив шутку Костаса, но только возвращаю взгляд к Дмитриадису, натягиваюсь точно струна, боясь вздохнуть-выдохнуть.

Чёрт, даже моргнуть страшусь!

Костас стоит на колене, а в руке держит распахнутую коробочку с кольцом. Дорогущим, судя по крупному камню.

– нашего Рая… – плохо просачиваются в моё сознание слова.

Ни то киваю, ни то мотаю головой.

Говорить не могу – тону в эмоциях и чувствах.

И не найдя ничего более верного, ступаю к Дмитриадису, наплевав на кольцо.

Да мне вообще все блага земные не нужны – только Костас!

Жадно ныряю ему в объятия. Обвиваю за шею и целую, красноречиво дав понять, что согласна на всё! И даже на этот безлюдный Рай! Что я ЕГО! И всё ещё люблю…

КОНЕЦ