8

Юля пробует захлопнуть дверь, как только видит меня. Практически сразу сбрасывает оцепенение, резко двигает рукой.

Но моя реакция быстрее.

Перехватываю и удерживаю дверь, не позволяя ей закрыться.

Юля отшатывается назад. А я шагаю через порог. Толкаю дверь, не глядя назад. Защелкиваю замок. Наощупь, не поворачиваясь.

На нее смотрю. Не могу отвести глаза. Впиваюсь. Вгрызаюсь. Каждую черту хочу взглядом выхватить.

Вот она. Моя Юля…

Забываю, что собирался сказать. Вся эта херня разом теряет всякую значимость. Гребаный Гравано. До похер на него. Похер — на все.

Иду к ней.

Она пятится. По сторонам осматривается. Как-то нервно. Пробует от меня ускользнуть.

Бросаюсь вперед. Наперерез. Обхватываю ее за плечи. Прижимаю вплотную к себе. В объятьях сжимаю.

Такая нежная. Теплая. Даже горячая. Обжигающая. Или это меня самого от жара внутри прикладывает?

Юля дергается. Оттолкнуть пытается. Дрожит.

Но я все это с трудом отмечаю. Как фон.

В голове пульсирует единственная мысль.

Живая.

Она живая.

Не видение. Не бред моего воспаленного сознания. После похорон бывало, что она мне чудилась рядом.

А руку протяни — ни черта. Под пальцами только воздух.

В прошлый раз я так ее касался сразу после аварии. Похолодевшую держал. Окровавленную.

И теперь меня настолько сильно накрывает от осознания того, что она здесь. Совсем близко. В моих руках.

И я могу чувствовать биение ее сердца.

Блядь.

Да меня просто разъебывает. Разрывает на части. От этого охренительного ощущения.

Она извивается, пробуя оттолкнуть мои руки. А я склоняюсь и прижимаюсь губами к ее шее. Только чтобы прочувствовать пульс.

Кайф.

Вжимаю рот между ее ключицами.

Будто пьяный. Целую. И пью. Не могу остановиться. Не хочу.

Зацеловываю. Ее шею. Голые плечи. Тяну кофту вниз, чтобы больше открыть, оголить, чтобы везде ртом пройтись. Всюду прочувствовать. Попробовать на вкус.

Плавит меня.

Башка отрубается.

Но после слегка отрезвляет пронзительный вскрик:

— Нет! Не трогай! Не трогай меня…

Наверное, в этот момент доходит, что Юля брыкается. Сильно. Рвется из моих рук, лягается, продолжая разъяренно шипеть. Царапается. Так освободиться пытается, что не заметить это больше нельзя.

Отстраняюсь от нее. Ослабляю хватку.

Она тут же вырывается и делает несколько шагов назад. По ходу пробует меня обойти. На дверь смотрит.

— Тихо, Юля, — говорю.

Стараюсь свой пыл притушить, чтобы не дергать ее. Не пугать. Чую, осторожно с ней надо.

Вижу, какая она.

Дрожит сильнее. Совсем бледная. И теперь кажется в ней и следа нет той улыбающейся девчонки, которую я еще недавно видел.

Что в универе, что рядом с этим блядским уебком Гравано.

Взвинченная вся. Взъерошенная. Лихорадочно поправляет кофту, натягивает ткань, прикрывая плечи.

Только теперь подмечаю, что сам не понял, как почти сорвал с нее верх.

Юля торопливо застегивает пуговицы. Но с меня глаз не сводит. Будто опасается, что если контакт разорвет, снова на нее наброшусь.

— Дверь я закрыл, чтобы нам никто не помешал, — добавляю, внимательно глядя на нее, повторяю: — Тихо.

Она морщится. Отступает от меня еще на шаг.

На ее лице такое выражение сейчас, что изнутри аж корежит. Выкручивает всего от этой картины.

И кажется, она бы с радостью сделала вид, будто меня не знает. Не помнит. А с еще большей радостью хотела бы меня никогда не встречать.

Но поздно. Первые эмоции выдают с головой. Теперь не выйдет сделать вид, будто потеряла память.

— Юля, — начинаю.

— Уходи! — выдает резко.

Руку вскидывает. На выход мне указывает.

— Нам поговорить надо, — замечаю ровно.

Как могу на цепи себя держу.

Нельзя сорваться. Не сейчас. Давлю рефлексы. Ярость давлю. Злобу. Гнев. Нахер. За решетку все. Глубже задвигаю.

А она будто намеренно нарывается.

— Нет, — головой мотает. — Не о чем нам с тобой разговаривать. Уходи. Сейчас. Уходи! Ты слышишь меня?

— Слышу, — киваю. — Успокойся.

Делаю шаг к ней.

И застываю.

Ее взгляд не дает приблизиться. Будто к месту меня прибивает. Намертво. Так, что не двинуться больше.

Пиздец.

Ничто и никто не держит. Так — только она.

— Юль, — выдаю.

В глаза ее смотрю.

И она смотрит. Волком. Будто одичавшая. Чувствую себя так, словно в капкан ее загоняю. И это, надо сказать, херовое чувство.

Погано.

— Ты чего? — спрашиваю снова. — Я тебе не враг.

Лицо у нее сейчас точно застывшее. От напряжения. И я вижу, как нервно пульсируют жилки на ее шее.

Во рту слюна собирается.

Еще несколько секунд назад эти жилки были под моим языком. Под моими губами. И она была. Живая. Настоящая. Моя. Вся моя!

А теперь она меня отталкивает. Отрезает от себя. Жестко. Одними глазами дает понять, что лучше бы мне прямо сейчас нахер отсюда убраться.

Внутри тьма поднимается. Челюсти стискиваются до ломоты.

Какого хрена она творит?

Бесит, блядь.

— Зачем ты приехал? — спрашивает вдруг.

— За тобой.

Нервно головой мотает.

— Я с тобой не вернусь, — отвечает твердо. — Уезжай, Ренат. Прошу тебя. Пожалуйста. Уезжай… по-хорошему.

Ну теперь охуеть как интересно.

А по-плохому — это как?

Давлю очередной звериный порыв. Животное внутри меня на свободу рвется. Заведенное до предела. Оголодавшее по ней. И я сам себя давлю теперь.

Только бы не сорваться. Только бы не наломать дров.

Все. Сука. Трезвей!

— Ты моя жена, — говорю. — Если я уеду отсюда, то только с тобой. Вдвоем. Иначе не будет.

— Какая я тебе жена? — кривится.

— Забыла наши клятвы?

Молчит.

А я нет.

— Я не забыл, — говорю. — Ты моя. По всем правилам. По всем порядкам. И если по нашим законам судить. По порядкам клана. Твой поступок за гранью всего.

— Да? — приподнимает бровь.

Дергает плечами. Обнимает себя руками, плотнее закутываясь в кофту. Слабо усмехается. Как-то нервно.

А я ловлю каждый новый жест.

И меня буквально раздирает.

Никогда раньше такой гремучей смеси не ощущал. И грохнуть ее тянет. Придушить сучку такую. Прибить, блядь.

И в то же время зацеловать охота. Всю. Везде.

Потому что это все отдельный вид кайфа. Просто наблюдать ее здесь. Как она головой ведет. Как плечами передергивает. Как вздыхает шумно. Как ее ноздри трепещут, когда она втягивает воздух.

Пиздец. Меня кроет просто от того, как она моргает. От одного ебучего движения ресниц подбрасывает всего.

Я как долбанный псих. Подсаживаюсь на нее по полной. Потерял — считай, сдох. Там. Тогда. Возле двери реанимации. На похоронах.

А сейчас нашел — размазало в край.

Мне и сжать ее хочется. До боли. Встряхнуть. И снова прижать ее к себе. Кайфовать от того, что рядом она. Живая. И заласкать тянет. До исступления. До изнеможения.

Чтобы билась подо мной, чтобы умоляла трахнуть глубже, сильнее, мощнее. Чтобы извивалась на моей члене.

Стояк дикий. Хер одеревеневший.

Кровь приливает в пах. А в башке будто ничего и не остается.

Стоп. Рано.

Торможу себя.

Все еще будет. Охренеть сколько всего у нас будет. Я же ее толком и не трахал. Только начал. Распробовать не успел. И она не подсела.

Ничего. Время есть. Возьму по полной. Но не сразу.

Мне ее отклик нужен. Важен.

И я все это получу.

У нее не будет другого выхода. Только сдаться мне. Подчиниться.

— Ты лгала мне, — говорю. — Предала. Но я готов это забыть. Пусть все, что здесь было, здесь и останется. А мы уедем.

— Что, — начинает и замолкает, щурится, глядя на меня. — Как ты сказал? Я тебя предала?

— Ты не собиралась возвращаться.

— Нет, конечно.

— И не собиралась ничего мне говорить.

— И что? — вскидывается. — Ты это предательством называешь?

Нет. Не туда разговор идет. Не туда — явно. Так мы только увязнем.

— Плевать, — говорю. — Что было раньше — теперь не важно. Начнем все заново.

— И как ты это себе представляешь? — спрашивает, а потом прикладывает так, что охуеваю: — Опять будешь меня насиловать?

Чего, блядь?

— Это когда я тебя насиловал?

— Всегда, — выдает. — Принуждал. Или ты не знал, что я была против этого проклятого брака? Не видел, что я не хочу быть твоей женой? Никогда не хотела.

Охренела она.

Вот, что вольная жизнь делает. Голову ей кружит.

Еще год назад я бы с ней иначе говорил. При другом раскладе. Но теперь, после всего, что произошло, так — не прокатит.

— Юля, — говорю. — Всю эту хуйню я тебе прощу. Ты по ходу сама сейчас не понимаешь, что несешь. Короче, проехали это.

— Простишь? — выпаливает с истерическим смешком. — Ты? Мне? Ренат, да ты просто…

— Хватит, — обрываю. — Хватит, блядь.

Шагаю к ней.

Дотронуться хочу.

А она так вздрагивает, что пиздец. Тупо от моего приближения вздрагивает. Всем телом.

— Юль, — тихо выдаю.

Поднимаю руку. Заношу ладонь над ее лицом. Каждую черту вбираю в себя. Впитываю. Но не дотрагиваюсь. Не прикасаюсь.

— Я без тебя не жил, — продолжаю. — Не дышал. Мне без тебя все вокруг похуй стало. Так что завязывай все это дерьмо. Нехер. Ясно?

— Ты жил!

Затыкает меня.

В лице меняется. Резко. Будто и не она вовсе. Что-то другое в ней прорезается. Новое. Мне прежде совсем не знакомое. Ожесточенное.

— Жил, — повторяет хлестко. — Жрал. Пил. Ходил. Невкусно жил. Но жил. И про меня ты не думал…

— Да что ты такое, — начинаю.

— Ты про себя думал! — бросает она. — Только про себя. Как и раньше. Ты себя жалел. На меня плевать было. Что тогда, что теперь. Мои чувства, мои эмоции. Все это для тебя ничего не значит.

Ну охуеть предъявляет.

— Ты эгоист. До мозга костей. Тебе плевать на людей вокруг. Ты был несчастен, потому что у тебя вдруг отобрали любимую игрушку. И… ты, конечно, не сам ее сломал. Просто так сложилось.

— Бред говоришь, — рычу. — С хера ли мне тебя ломать было?

— Да ты каждый день давил. Строил меня. Прессовал. Забирал всю свободу. Четко. Методично. Ты меня сам от жизни отрезал. И если бы не тот несчастный случай, если бы не та машина…

Ее передергивает.

Она глаза отводит на пару секунд. Будто погружается куда-то. Ныряет в прошлое. А после снова поворачивает голову. Взглядом режет.

— Ты бы меня хоть как угробил, — заявляет. — Не знаю, как бы это было. Но было бы точно. Ты бы мне жить не дал.

— Да я, блядь, жил для тебя!

Сука.

Блядь.

Меня взрывает.

Но что-то все равно не дает мне схватить эти хрупкие плечи. Сдавить до хруста. И трясти. Трясти до тех пор, пока это дерьмо из нее не вытрясу!

— Я, я, я, — повторяет она будто заведенная. — Ты сам себя слышишь? Ты ничего за собой не замечаешь? Знаешь, нет смысла тебе что-то объяснять. Все равно не поймешь.

— Нет уж, — оскаливаюсь. — Объясни. Ты мне все, будь добра, объясни, блядь. Раз начала. Договаривай. Давай.

— Нет, — произносит холодно. — Нет у меня никакого желания с тобой разговаривать.

— Да ну?

Она спокойно встречает мой взгляд. Будто чует, что нихуя не сделаю. Сейчас — так точно.

И охреневает, в край теряя берега.

— Это я на Родине слово тебе поперек сказать не могла, — выдает. — Но здесь все иначе. Здесь — ты не хозяин. Человек. Как и я. Мы на равных. И если ты… если ты продолжишь все это.

Руками взмахивает.

— Преследовать меня. Давить. Травить. То я попрошу помощи. Есть, к кому за помощью обратиться.

Багровая пелена перед глазами.

Сонная артерия готова взорваться от одержимого прилива крови. Рваными толчками. Удар за ударом.

Защитник у нее есть.

Догадываюсь какой.

Ну не братец же. Не этот гребаный Стас. Нет. Она так осмелела, потому что легла под Гравано.

Стараюсь об этом не думать.

Знаю только, что никто ее от меня не спасет. Ни этот уебок, ни любой другой. Никто, блядь!

Сам от себя охреневаю.

Изнутри дикая агрессия прет. Но хуй разберет как это происходит, что снаружи меня будто льдом сковывает. И цепи сдавливают зверюгу внутри все крепче.

— Юля, — чеканю. — Я тебе не враг.

— А кто?

Вдох. Выдох.

Ребра выламывает.

— Я тебя люблю, — выдаю сквозь зубы. — Люблю, блядь.

Она смотрит на меня.

Такая спокойная, что…

От этого только сильнее накрывает.

— Я поняла, — говорит наконец.

Тихо говорит. Будто едва губами двигает. А потом громче продолжает, твердо, без тени сомнения:

— Я никуда с тобой не поеду.

Тишина на виски давит.

Тему перевожу. Тупо чтобы не сорвало резьбу. Очередное «нет» от нее выбешивает до белого каления.

— Ты и родителям своим ничего не сказала? — спрашиваю.

— Нет.

— Для всех умереть решила? — взгляд ее ловлю. — Лихо ты. Ничего не попишешь. Умница, блядь.

— Ты можешь хоть одну фразу проговорить без этих своих мерзостей? — с раздражением интересуется. — И с каких пор ты так стал переживать за моих родителей?

— Совести у тебя нет нихера. Твоя мать сдала после всего этого. Сильно. Да и отец тоже. А тебе, как погляжу, похер на всех. Удрала и рада.

Здесь не лукавлю. Все прямо выдал.

У Князевых в семье серьезный разлад пошел. Всех подробностей не знаю. Не интересна мне их жизнь. Но эту информацию было нереально пропустить.

Хотя клан их опасен. Как был, так и есть. Позиции сохраняют.

— Ну расскажи им, — бросает мне Юля. — Езжай обратно. Пообщайся. Пусть все знают, кто меня так довел, что я и правда была рада удрать на другой конец света. Куда угодно. Лишь бы подальше от тебя оказаться. Лишь бы никогда больше тебя не видеть.

Задыхается. Захлебывается эмоциями.

Берет короткую паузу и дальше выпаливает:

— Удрала, — повторяет с горечью, головой нервно мотает: — Да я не удрала. Я уползла от тебя. Едва сумела. Спасибо брату, что помог, что увез. Даже не знаю, что бы я без него делала.

Зажмуривается. Морщится. А когда снова открывает глаза и на меня смотрит, во взгляде такой неистовый огонь, что точно лезвиями полосует.

— Ты даже не представляешь через какой ад я прошла. Мне после того кошмара ничего не страшно. После той боли, после всех операций. Да ты вообразить не можешь, через что мне пройти пришлось, чтобы хоть немного восстановиться, чтобы нормально ходить, двигаться. В той аварии я чудом выжила. Будто на том свете побывала и обратно вернулась. Все это точно не для того, чтобы опять стать… твоей женой.

Последнее она буквально выплевывает.

Но меня цепляет другое.

Все, что прежде.

И еще — то, как она говорит, нервно дергает рукав кофты, растирает руку возле локтя. Сжимает пальцами предплечье.

Она продолжает что-то говорить. А я уже не слышу.

Шагаю ближе. Вплотную. За руку ее беру. И только теперь замечаю то, чего раньше не видел. Шрам. Розоватый. Рваный.

— Убери от меня руки, — бросает. — Пусти! Что? Ну что ты смотришь? Да на мне теперь полно шрамов после той аварии. Все, убери… да убери же ты свои проклятые руки!

А я же видел. Тогда. Помню тот перелом.

В глаза ее смотрю. И ниже — на шею. Там тоже шрам. Небольшой. Совсем тонкий. Когда целовал, даже не заметил.

Теперь снова вперед подаюсь. Прижимаюсь губами.

— Не трогай!

Не трогаю.

Тут — не трогаю.

Склоняюсь и шрам на руке покрываю горячими поцелуями. Каждый его миллиметр. Каждую рваную линию. Больно, блядь.

Не могу я ее отпустить.

Если у меня и есть сердце, то оно бьется именно в ней.