77. Ренат
— Пошел ты, — шипит эта сучка. — Ненавижу! Ненавижу тебя!
Глаза горят. Губы кривятся. Да она бы мне в глотку вцепилась.
Взъерошенная вся. Взвинченная.
Отшатывается. Бросается прочь.
Ну пиздец. Распоясалась. Разошлась. Но конечно, здесь только мой косяк. Это я ее так распустил. Охренела до предела. Берегов уже не видит.
Ничего. Приземлю.
Пусть забудет про свой гребаный универ. Про всю эту хренову учебу. Нихуя ей больше не светит. Только мой член обслуживать. Детей рожать.
Да. Родит — поумнеет. Спокойнее станет.
А пока уж слишком она норовистая. Ничего. Я это быстро исправлю. Башку ей прочищу. От всей этой дури.
Шагаю за ней.
Мчится вперед. И в сторону. Лишь бы подальше от меня. Бесит этим охренеть как. На дорогу выскакивает.
И…
Я даже не успеваю заметить, откуда берется та самая тачка.
Все происходит в момент.
Без шансов.
Уже потом, прокручивая это по кадрам, разбирая до атомов, пойму, что водитель не успел сбросить скорость, а Юля эту тачку не заметила.
Совпало так, что вариантов не было. Ни единого.
Но здесь и сейчас, наблюдая, как машина сбивает тонкую фигурку, как от силы столкновения ее отбрасывает в сторону, я застываю.
Тупо. Без мыслей. Без рефлексов.
— Юля! — будто рык.
Даже не уверен, что это я его издаю.
Едва соображаю. Бросаюсь вперед. За ней. На колени, на землю. Сгребаю в объятья.
— Юля… Юля…
Как одержимый повторяю.
Зову ее.
Раз за разом.
Ноль реакции. Никакого ответа.
Сначала думаю, она просто потеряла сознание. Отключилась и… скоро очнется.
Не сразу замечаю то, какая она бледная. Как неестественно вывернута ее рука. Нога. Как странно запрокинута голова. И вся ее хрупкая фигура будто изогнута. Застывшая. Замершая.
— Юля, — срываюсь на шепот. — Девочка моя…
Осторожнее надо.
Слишком сильно сжал?
Принуждаю себя ослабить захват. Уложить ее на асфальт. Но…
Я, блядь, не чувствую ее пульса. Совсем. Еще и руки будто не слушаются. Не получается нащупать. Как в тумане. В мареве. С трудом соображаю.
И тут замечаю кровь.
Открытый перелом руки.
Заживет. Должно зажить, да.
Гораздо хуже та кровь, которая струится по ее макушке. Та, что теперь густо покрывает мою ладонь. Похолодевшие пальцы.
Запах свинца повсюду.
— Юля, — выдыхаю в ее губы.
Прижимаюсь ртом к рту.
Услышь меня.
Пожалуйста.
Почувствуй.
Мою силу возьми.
Лучше пусть я сдохну.
Только ты живи.
Блядь!
Живи.
Родная моя.
Маленькая моя.
Любимая.
Юля!..
Ты слышишь?
На ее губах тоже чувствуется что-то металлическое. И я не могу разобрать. Откуда эта кровь берется?
А потом уже и думать некогда.
Сирены «скорой» прорезают вакуум вокруг. Меня оттаскивают от нее.
— Пожалуйста, отойдите. Молодой человек, вы мешаете.
— Нам нужно ее осмотреть.
— Ренат, не лезь!
Последний голос знакомый.
Оборачиваюсь.
Стас.
— Ренат, дай врачам делать свое дело, — говорит он.
— Она…
— Юля в очень тяжелом состоянии, но еще есть шанс.
Позволяю им делать то, что требуется. Подхватить мою Юлю, положить на носилки, загрузить в машину «скорой».
Шанс. Есть шанс.
Они должны ее вытянуть. Должны, блядь! Или им пиздец. Всем, сука, и каждому. Как и тому гребаному водиле, который на нее наехал.
Но сейчас мне не до этого. Мне не до чего.
Усаживаюсь в свою тачку. Стас за рулем. Едем за «скорой». Быстро в клинику. Там возле реанимации жду.
***
Все мое внимание направлено на дверь реанимации. На окно в ней. Мелкое, квадратное. Там, за стеклом, можно видеть собравшихся вокруг койки врачей, медсестер. Какие-то приборы. Трубки, капельницы.
Это похоже на кадр из фильма. Это все как будто не по настоящему.
Затяжной сон. Хуй знает.
Перевожу взгляд на свои руки. Вот, казалось бы только держал ее. Крепко держал. Рядом. А теперь — нихера.
Руки в крови.
Убираю их в карманы брюк. Снова впиваюсь глазами в дверь. Буравлю всю эту толпу в палате.
Делайте! Блядь. Делайте все. Только вытяните ее. Верните обратно.
Я так и застываю. Просто смотрю вперед.
Едва реагирую на фон. Фиксирую детали на автомате.
Слышу, как приезжает Князев-старший. Его жена. Мой отец.
Зеркальные панели на стенах помогают увидеть всех. Даже поворачиваться не надо. Достаточно ненадолго отвести взгляд.
Собираются люди. В стороне. Кто-то из медперсонала подходит ко мне, что-то спрашивает. А я в душе не ебу что. Не воспринимаю слова.
И кажется, они переходят дальше. К Стасу.
Опять шевеление. Звуки новых шагов отбиваются в тишине, повисшей над коридором.
Часть информации все же долетает до меня.
Появляется какая-то девка. На лицо — знакомая. Видел ее сегодня. Да, точно. В ресторане. Подруга Юли.
— Света, — обращается к ней Стас. — Что случилось? Ты видела? Как Юля на дорогу выскочила? Ты когда мне позвонила, ничего толком не сказала.
— Это… наверное, это просто случайность, — тихий ответ.
— Но ты видела?
— Да, мы же сразу «скорую» вызвали, и вам позвонили, — всхлип. — Это так быстро произошло. Просто… как за секунду.
— Я не понял, — рычит Стас. — Почему она из ресторана выскочила? Прямо на дорогу? Ее кто-то позвал?
— Нет, просто, — заминка. — За ней приехал Ренат. Забрал. Он сказал, пора домой ехать. Вот они и поехали.
— Ничего не понял, — выдает Стас. — Она на дороге была. Одна.
— Юля не хотела с ним ехать.
Мужской голос. Чужой.
— Он ее сам из ресторана вывел. А она вырвалась. Побежала. Думаю, она просто торопилась, чтобы скорее оказаться на другой стороне дороги. Не заметила машину.
Перевожу взгляд на зеркальную панель в стороне. Отмечаю уебка, который это городит. Сейчас не до него. Не до разборок.
Он обнимает подругу Юли за плечи.
Ладно, похуй на него.
В окно реанимации смотрю. Нихера не понимаю в этих приборах, в том, что они там сейчас делают. Но сам вид врачей напрягает.
Что-то там, блядь, совсем не то.
— Урод! — ревет Стас.
Хватает меня. В стену вбивает.
— Это ты, сучара, это все из-за тебя, — цедит.
Мне уже не до этого пиздежа. Нужно видеть, что там. В реанимации.
Заебал.
Отбрасываю его от себя.
— Это ты, Ренат! Ты во всем виноват! — орет. — Я же не просто так не хотел, чтобы она замуж за тебя шла. Понимал, какой ты. Знал, какая ты тварь. И вот, блядь, так и вышло. Ты мою сестру угробил!
— Стас! — встревает Князев.
Оттягивает свое сынка в сторону.
— Не здесь, — режет. — Не сейчас.
— Отец…
— Заткнулся, блядь!
Мой папаша тоже рядом показывается.
— Ренат, — начинает.
Но под моим взглядом затыкается.
И хорошо.
А потом появляется врач. Не из реанимации. Какой-то другой.
— Освободите коридор, пожалуйста, — говорит.
— Нет, — выдаю.
— Это больница, — продолжает. — Здесь вы своим присутствием только мешаете. Прошу вас пройти в отдельное крыло. Ожидайте там.
— Нет, — повторяю. — Мне нужно видеть.
— Ренат, ты же слышал, — снова подключается отец.
— Нам нужен свободный доступ к реанимации. Для оборудования. Для сотрудников.
Он продолжает говорить. Ровно, четко, холодно. И хоть умом понимаю, что этот тип прав. А уйти не могу. Не хочу я, блядь, уходить отсюда.
— Другие уйдут, — чеканю.
Я останусь.
— Пожалуйста, послушайте меня. Чем дольше мы это обсуждаем, тем больше времени проходит и…
Короче, приходится свалить.
По коридору расхаживаю. Нихуя перед собой не вижу. Долетают обрывки чужих разговор и все.
Стас рассказывает Князеву-старшему про того водилу. Как и что. Юлина мать плачет.
Мой отец несколько раз пробует со мной заговорить.
Но я не могу.
Проходит час. Еще час. Еще.
Отмечаю это, просто глядя на табло перед входом в отделение реанимации. Даже не замечаю, как все расходятся.
Чувств нет. Ноль эмоций. Сам мир вокруг теряет цвет. И меня как-то странно ведет. Реальность будто расплывается.
— Вам нужно отдохнуть, — говорит кто-то.
Поворачиваюсь. Приходится напрячься, чтобы увидеть перед собой медсестру.
— Что там? — спрашиваю.
Молчит.
— Врача нет, — выдаю.
— Идет операция, — наконец, следует ответ. — Пока никаких новостей.
Отворачиваюсь. Дальше иду.
Она — за мной.
— Вам бы кофе выпить, — добавляет. — Хотите принесу?
— Где кофе?
— Там, в комнате ожидания.
Ясно.
Кофе нужен. Что-то с моей башкой не так. Сбоит. И все вокруг будто через пелену. Через вату. Голоса. Люди. Все смазывается.
Конечно, никакой кофе не отменит блядское ожидание. Но там хотя бы прочищу башку.
Толкаю дверь, на которую медсестра указала.
— Ты обещал! — кричит Юлина мать. — Ты говорил мне… ты…
Вижу, как она залепляет пощечину моему отцу.
Мозг точно кадр отщелкивает. И отбрасывает.
Да поебать мне. На все поебать.
Они замечают меня. Смотрят.
А я делаю себе кофе. Залпом выпиваю. Еще один добавляю. Пью. И еще. Потом уже выхожу.
Нихера фокуса нет. Все словно плывет. Иду по коридору, а чувство такое, будто в песок проваливаюсь. И продираюсь через что-то невидимое, липкое, вязкое.
Что это за хуета?
Морщусь.
Выпиваю очередной стакан кофе. Сминаю. Отбрасываю от себя.
Нет. Херня все это. Мне надо туда. Быть возле реанимации. В том самом коридоре. Под той самой дверью.
А тут… не то.
Мне надо быть ближе к ней.
Улавливаю движение.
Вижу рядом с реанимацией сидит Стас. Уже вернулся.
Дверь открывается.
Выходит врач. И еще один. Держится немного сбоку. В стороне. Прячет глаза.
Смотрю на первого.
— Мне жаль, — говорит он.
Что…
— Травмы практически несовместимые с жизнью, — продолжает. — Мы сделали все, что могли.
И дальше он несет какую-то херню. Термины. Что-то про повреждения внутренних органов, потерю крови. Еще кучу всякого.
— Юля, — хриплю.
Сам свой голос не узнаю.
Врача за грудки хватаю.
— Моя Юля?
Бледнеет. На его лбу капли пота.
— Мне… очень жаль, — выдает.
И кажется, в этот момент мир застывает.
— Ее больше нет.
Такое чувство будто прикладывает бетонной плитой. По затылку. И по груди. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Стынет все изнутри.
Реальность раскалывается. Расходится на части.
Не собрать.
Кто-то ревет. Дико. Утробно.
Кто-то…
Далеко не сразу понимаю, что это я.
И как меня от врача оттягивают, от реанимации, в которую хочу ворваться. Тоже не помню. И как Стас на меня набрасывается, за глотку хватает. Выпадает из памяти нахуй.
Ничего не ощущаю.
Но меня раздирает на части.
— Юля! — ору.
Меня хватают. Оттаскивают от Стаса. Мне что-то вкалывают. Отмечаю механически. Не осознаю.
— Юля!
Зову ее.
Рвусь как одержимый, как безумный.
А меня скручивают.
— Юля…
Просто не верю.
Херня это все. Не может такого быть. Не может она уйти. Без меня. Не может оказаться так, что она где-то там. Далеко. А я до сих пор здесь.
Мне нужно на нее посмотреть. Дотронуться. Ощутить.
Но теперь вокруг только темнота. Тишина. Вакуум.
И я еще выплыву, вернусь. Открою глаза. Только не очнусь. Без нее не очнусь по-настоящему. Живой труп. Хожу. Дышу. Но все равно что покойник.
***
— Нет, Ренат, не надо, — говорит Марат.
Брат удерживает меня за плечо. Жестко.
— Я должен увидеть.
— Ты уже видел.
— Марат…
— Все, тормози.
Умом понимаю, он прав. И сейчас продолжает говорить по делу, приводит разумные аргументы.
Но ум не работает.
Тяга есть.
К ней. Туда. В могилу. В землю. Не могу я спокойно смотреть, как гроб опускают вниз, как летят комья земли, как следом на него ложится пышный венок белых роз
Разрывает меня от этой картины. В клочья.
— Это похороны, Ренат, — добавляет брат, держит крепче. — Дай ей уйти. Ты должен отпустить. Спокойно. Как полагается.
Не могу я так. Не могу.
Еще недавно стоял, смотрел, как священник ее отпевал. И был… ну почти спокоен.
Потому что все происходящее казалось хуевым фильмом. Подделкой. Миражом.
И она… будто и не она вовсе.
В больнице я так ее и не видел. Не пустили. Накачали чем-то. А потом уже было поздно. Вот, только теперь, на похоронах.
Лицо будто восковая маска. Чужая. Не моя Юля. Просто похожа очень. Черты ее. Но… не она.
Я слышал, как мать говорила по телефону. Обсуждала с кем-то, что из-за травм головы Юле нужно будет нанести грим, скрыть все.
И хер знает, о чем это было.
Не помню травм на ее лице. На голове, сзади — да. Кровь текла вовсю. Но лицо не тронуто. Или я не соображал?
Может быть, и сейчас грим нанесли толстым слоем. От того, я смотрел на нее и не узнавал.
Она. И не она.
Накатывает дикая потребность коснуться ее. Просто дотронуться.
Марат не дает. Говорит и говорит.
Но я уже не слышу. Не слушаю.
Планка падает. Темнеет.
Накатывает. Особенно мощно.
Отталкиваю брата. Бросаюсь вперед. В тот момент особенно четко понимаю, что не могу ее отпустить. Не хочу. Даже на тот свет.
Только не так. Не здесь, не сейчас. Не настолько просто.
Никто не спрашивает.
Выбора нет.
Конечно, меня оттягивают. Скручивают. До того, как начинается потасовка между мной и Стасом, который ко мне бросается.
Уволакивают прочь.
Не сразу. Но им это удается.
Хотя успеваю врезать. Не раз. Вырубить кого-то.
Мне так похуй.
Кристально похуй.
На все.
Уже потом, после — наступает просветление. Не до конца. Даже не до половины. Просто слегка проясняется. Это по ходу мой максимум.
Уже потом — трезвею. От тупого гнева. От тупой ярости. От давящей безысходности.
Глотку дерет. И грудь.
Зря я так. Там. На похоронах.
Безобразная сцена.
Юле бы не понравилось. Она бы зыркнула на меня с недовольством. Зашипела. Она бы обязательно все высказала. Прямо, резко.
Но ничего этого не будет.
Осознание накрывает ледяной лавиной.
Не будет ни ее колкого взгляда. Ни звонкого голоса. Ни звенящего смеха. Не будет искр в ясных голубых глазах. Не будет нежной улыбки, которую я иногда успевал поймать на ее лице.
И от этого не просто хуево.
От этого пусто. До ломоты. В каждой клетке. От этого кроет до отупляющего паралича.
Так кроет, что пиздец.
Мне казалось еще есть время. Дохуя времени так-то. И плевать, что она еще ни разу не улыбалась, глядя на меня. Не расслаблялась рядом со мной. Все будет. Все придет. Успеем. Куда нам, сука, торопиться.
Некуда.
Вот теперь и правда — некуда.
Я жил так, будто впереди еще вагон времени. Но это время закончилось. Быстро. Резко.
И похуй, что не у меня.
Время закончилось — для меня.
Похуй, что я сам эту землю еще топчу.
Что я?
Ничто.
Все равно что мертвец.
Нет сил возвращаться в свою собственную квартиру. Там каждый угол — память о ней. Невыносимо. Жить. Дышать. Быть. Без нее.
Не различаю день и ночь.
Реальность теряет цвета. Любые краски меркнут. Блекнут. Все сливается в одно пятно. Серое, абсолютно бесцветное.
Алкоголь меня не берет. Не пронимает. Ни капли. Сколько бы не пил. Заливаю в глотку будто в бездну.
Потому что внутри и правда бездна.
Бездна из сплошного нихуя.
И даже драки не спасают. Раньше помогало выплеснуть напряг. Выжечь избыток агрессии. Башку прочистить. Теперь — нихера.
Что на ринге, что в клубе.
Боли не чувствую. Усталость не замечаю. И когда очередного типа, случайно попавшего под удар, в ноль размазываю, кайфа нет. Пустота.
Напрасно кулаки в кровь сбиваю.
Не отпускает.
Работаю. На автомате. На автопилоте.
Знаю.
Сам все разрушил. Сам проебал.
Это и убивает.
Ничего нельзя исправить.
Так хотел свою империю построить. Мир положить к ее ногам. И мысли не допускал, что проебусь. Без единого шанса отмотать назад. Без единой возможности расклад переиграть.
Живу только короткий миг между сном и пробуждением. И то далеко не каждый день. А тогда, когда ко мне на границе бессознательного приходит ОНА.
Маленькая моя. Любимая. Родная.
Юля…
Нежная. Светлая. Печальная.
Отворачивается. Ускользает.
А я протягиваю руку вперед. Наталкиваюсь пальцами на пустоту. И вою. Всякий раз. Просто уже не в голос. Не как в первые дни, когда совсем срывало, когда напрочь отшибало всякие тормоза.
Задыхаюсь.
Захлебываюсь.
Бой сердца не чувствую. И кажется, кровь по жилам не течет. Стынет все. Леденеет.
Без вкуса теперь все. Без смысла.
Не понимаю, как я хожу, дышу, даже существую.
Когда нахер перебит хребет.
И главное — зачем все это?
Она ушла.
И выключила свет.
***
Через год после похорон
— Ты что, импотентом стал? — спрашивает Марат, ведь я вчера отправил к чертям очередную шалаву, которую он мне подогнал. — Нельзя так, Ренат. Год прошел. Нахер ты себя заживо хоронишь? У каждого мужика потребности есть. Это не про чувства. Напряг слить.
— Иди нахуй, — говорю и телефон вырубаю.
Поднимаюсь с рабочего кресла. Подхожу к окну. Смотрю на просыпающийся город.
Брат не первый раз отправляет мне шлюху. В подарок.
Но меня на такое не прет. Ни на что не прет.
Работа есть. Делаю, что должен. Вот и все. Только это и дает вывезти. Держит хоть немного.
Боль не отпускает. Ни через месяц. Ни через год. Но я и не хочу, чтобы отпускало.
Иногда кажется, только эта боль и делает меня живым.
Сначала есть пустота. Больше ничего. Уже потом доходит, что и боль есть. Но сперва она настолько острая, что не осознаю. До немоты парализует. Просто не отделяю ее. До такой степени сильно прикладывает.
Хорошо. Чувствовать хоть что-то. Даже так.
Не нужны мне шлюхи.
Хотя хер стоит. Когда думаю о ней. О моей жене.
Сжимаю ее обручальное кольцо в кулаке. Другой рукой сжимаю ствол. Дрочу как одержимый.
Цепляюсь за обломки воспоминаний. За те несколько ночей, которые мне с ней достались. Которые урвал. Но и близко ею не напился, не насытился.
Ее вкус на моем языке. Ее дрожащие губы. Нежная кожа. Трепет. Жар разгоряченного тела.
Чтобы она там не орала, как бы не вырывалась и не брыкалась, а подо мной все равно текла. Откликалась, отзывалась на ласки.
Моя она. Моя…
В моей памяти Юля жива. Живее всех живых. Такая родная, близкая. Единственная. Моя — настоящая.
Вот и сейчас мне даже не надо прикрывать глаза, чтобы ее образ показался впереди. На стекле.
Веду пальцами, будто черту за чертой прорисовываю.
Пиздец.
Опять размазывает.
Усмехаюсь.
Кто бы мне раньше сказал, как сильно залипну.
Нет, она всегда была важна. Но до конца не понимал, не сознавал. Только когда проебал, дошло.
Поздно. Знаю.
Блядь, надо заняться делами.
Работы дохрена. Особенно теперь, когда такое заворачивается…
И пусть мне похуй на войну кланов, на всю эту тупую возню. Чем-то же я должен заниматься.
Возвращаюсь за стол. Надо разгрести документы. И не только.
Телефон врубаю под вечер.
Морщусь, когда на экране высвечивается входящий от брата. Не сбрасываю по одной причине. Это может быть что-то срочное.
— Да, — выдаю, принимаю вызов.
Пусть только начнет про блядей.
— Ренат, — говорит он.
Как-то странно его голос звучит. Отмечаю на автомате.
— Новости есть.
— Что?
— Я давно пробивал, — заявляет Марат. — Сам. Не хотел тебе ничего говорить раньше времени, пока не буду точно уверен.
— Нихуя не понимаю, о чем ты?
— Она жива, брат.
Ничего не отвечаю.
А моя рука тянется к галстуку. Ослабляет узел. Механически.
Жива?..
— Юля, — говорит Марат. — Твоя жена.