Глава пятнадцатая

Ксюша

У него есть ребенок. Черт. Был ребенок. Так жутко говорить в прошедшем времени о чьем-то сыне, ровеснике Машки. Дети не заслуживают отвечать по счетам родителей, Дашкин сын должен был жить… а теперь их обоих нет. Так странно быть причастной к чужой смерти… я не нажимала на курок, не обрезала веревку, но стояла за спиной палача, моим именем он прикрыл то, что сделал.

А если бы это мы с Вовой пережили бы смерть ребенка? Сохранили бы брак? Не будь Даши, Димы, моего отца. Просто брак, просто по расчету, никакой любви в фундаменте, только поверхностная дружба и схожие вкусы. Пережили бы или возненавидели друг друга, обвиняя в потере дочери?

Я не могу уснуть, не могу заставить себя набрать номер Олега утром, с трудом запихиваю чашку кофе и крошечный хлебец. Надо работать, но получается только смотреть в пустой экран. Жалеть себя, Дашку, маленького Диму, едва успевшего увидеть папу, Вовку, дурака, жившего столько лет в аду и устроившего ад мне. Машку, которая наверняка сейчас довольна жизнью и гуляет в садике, но невозможно не проецировать все на собственную дочь.

Почему я не заметила? Вопросом можно задаваться бесконечно. Хотя не так… почему предпочла не заметить? Ведь чувствовала. Свадьба, медовый месяц, несколько месяцев после — почти идеально, почти любовь, хотя скорее дружба. Но были и прогулки, и совместные просмотры фильмов, и рестораны, и кофе на веранде, и секс, и я гордилась тем, что замужем и собиралась построить идеальную семью.

Потом холод. Задержки на работе, вечно измученный вид. Он ненавидел, когда я поднималась утром, чтобы помочь ему с галстуком и завтраком, а я все думала, что вот он, признак идеальной жены, если делать так каждый день, то рано или поздно в чудовище снова проснется принц, с которым мы нежились на пляже две недели после свадьбы.

Потом беременность, Машка — и принц, казалось, вернулся. Потом сдержанность, вежливое сосуществование, а потом та идиотская фраза — и я осталась одна. Я невольно раз за разом пытаюсь представить, каково это: стоять на мосту, зная, что через пару секунд тебя не станет, чувствовать дыхание смерти, которая на этот раз приняла образ… моего отца.

Он вообще понимал, что творит?! Действительно думал обо мне, или нашел удобную причину? Осознавал, что однажды и его дочурка может оказаться на месте Дашки?

Вскоре понимаю, что больше так не могу. Надо пройтись, проветриться, выпить где-нибудь кофе. Оказаться в людном месте, может, побродить по ТЦ и посмотреть платье для Машки. Забыть о прошлом. Хоть на секундочку, на миг, на крошечное мгновение. Хотя по-хорошему бы позвонить Олегу… вот только я понятия не имею, что сказать.

Прости, что бросила тебя в театре?

Прости, что целовалась с бывшим на глазах у тебя?

Прости, я не могу начинать новые отношения, пока старые меня преследуют?

Прости, я тебя не люблю?

Бред, бред, бред!

Хочу снова оказаться семнадцатилетней Ксюшей. Которая не замужем, мечтает закончить институт и помогать отцу, не убийце, а обычному папе, политику, слегка грубоватому и прямолинейному, но привычному и надежному. Пройти мимо Вовки, равнодушно скользнуть взглядом по сыну компаньона папы, отказаться от приглашения и только фыркнуть в разговоре с Веркой «фи, он же старше!». А потом завалиться с однокурсниками в клуб и влюбиться в какого-нибудь мальчика. Который обязательно исчезнет, разобьет мне сердце, но зато оставит мне осколки, а не заберет с собой.

Я одеваюсь нарочно медленно, потому что слышу на лестничной клетке шаги. Не люблю сталкиваться с соседями, это что-то подсознательное, странное. Но я всегда, если слышу их в подъезде, жду когда шаги и голоса стихнут, и лишь потом выхожу.

Но, едва воцаряется тишина, и я берусь за ручку двери, раздается стук в дверь. Нехороший, тревожный, какой-то слишком резкий и громкий.

— Кто там? — спрашиваю я.

Слышу голос, от которого в жилах стынет кровь:

— Ксения Валентиновна. Вам лучше открыть дверь.

А я почти забыла о давнем уговоре с Царевым. Понадеялась, что забыл и он, но… такие ничего не забывают. Смотрю в зеркало, что висит в прихожей, стягиваю шапку и берусь за щеколду замка.

— Ксения Валентиновна, — Константин улыбается, как хитрый кот, увидевший сметану, — разрешите войти?

— Проходите.

Стараюсь говорить спокойно, хотя это все спектакль: сердце бухает в груди, и мы оба это знаем. Но продолжаем играть роли: я — храброго зайца, а Царев — доброго охотника. Правда, охотится он совсем не на меня.

А еще вместе с ним какой-то амбал. Наверное, охранник. Молчаливый, невозмутимый, огромный. Они все одинаковые, порой мне кажется, что вся охрана мигрирует от одного богатого мужика к другому.

— Куда-то собираетесь?

— По магазинам хочу пройтись.

— Тогда не отниму у вас много времени. Куда можно пройти? В комнату? Как вы устроились здесь… уютненько, уютненько, прямо, знаете ли, молодостью повеяло. Да-а-а… годы уже не те. На диванчик можно? Вы не бойтесь Сашу, он — всего лишь моя тень. Итак, Ксения, до меня дошли тревожные слухи, что вы с бывшим мужем все ближе и ближе. Мне стоит волноваться по этому поводу? Вчера Владимир привез вас домой после страстных объятий в театре… до этого вас уволили из ресторана за секс прямо на рабочем месте. А я думал, вы искренны со мной… были.

Я с трудом заставляю себя держать его взгляд, оставаться равнодушной и усталой. Я не актриса, но сейчас от меня требуется максимум актерского мастерства, чтобы спрятать страх в дальние уголки души, оставить только то, что вписывается в образ разозленной бывшей жены.

— Он отец моего ребенка. Вы пропали, не давали о себе знать. Чего вы ждали? Что я буду избегать Владимира в ожидании чуда, которое может и не случиться? У вас свои цели, у меня — свои. Если ваш план не выгорит, я должна иметь запасной, пусть он дает всего пару встреч с дочерью в неделю.

Царев вдруг смеется, да так искренне, что я удивленно моргаю.

— А у вас есть зубки, Ксюшенька. И как вы объясните поведение Никольского? Почему вдруг он воспылал к вам таким интересом?

— Он хочет то, что ему недоступно. Он ждал, что я буду бегать за ним и просить прощения, а я посмела выжить и начать строить новые отношения. Его бесит, когда у меня все налаживается.

— Да, это похоже на Никольского. Ну что ж, Ксения, настал момент, когда мне нужна ваша помощь, а в ответ я предлагаю свою. Вы звоните сейчас Никольскому и просите его о встрече вот по этому адресу.

Он протягивает желтый стикер с четко написанным адресом.

— И дальше ждете указаний моих юристов.

— Что вы с ним сделаете? — онемевшими губами произношу я.

— Ничего особенного. Небольшой несчастный случай… да не бледнейте вы так. Мне нужно, чтобы Никольский сошел с дистанции, перестал ставить мне палки в колеса. А вам нужно получить опеку над дочерью. Сначала получите временную, а потом он будет занят и сам отдаст вам Марию. Ну, а если не отдаст, мои юристы позаботятся. Я держу свое слово, Ксения. Возьмите ваш телефон. Позвоните.

Я медленно достаю из кармана смарт. Невооруженным взглядом видно, как дрожит рука. Царев смотрит не моргая, всем видом давая понять, что не уйдет, не успокоится, пока я не произнесу нужные слова в трубку. В его голосе мягкое убеждение, а во взгляде — холодный огонь, который перекинется на меня, если вдруг решимость в последнюю минуту даст сбой.

— Что мне ему сказать? Что по этому адресу?

— Придумайте что-нибудь. Вы были его женой, вы сейчас — объект его мыслей и желаний. Вам виднее, как заставить его приехать. Я рассчитываю на вас, Ксения.

Да. Я тоже на себя рассчитываю.

Он следит неотступно. Смотрит, как я листаю контакты, как дохожу до буквы «В» и замираю. Нахожу в списке «Вова» и долго смотрю на знакомое имя.

— Ну же, Ксения. Решайтесь. Это ваш единственный шанс быть с дочкой, потому что вы знаете, что Никольский поиграет с вами, как с десятками других девушек, и вы продолжите биться в закрытую дверь, стоять у ворот в надежде хоть краем глаза взглянуть на девочку. Неужели вам не кажется это справедливым? И вы простите все, что он с вами сделал? Неужели не хотите отомстить, заставить прочувствовать малую часть того, что чувствовали сами, оставшись без ребенка, средств к существованию, крыши над головой?

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть Цареву в глаза.

Не хочу. Последнее, что я хочу — причинить боль отцу моей дочери, чтобы она видела его могилу или больничную палату. Последнее, чего я хочу, это мести. Для таких, как Царев есть только два пути: простить или отомстить. Я не хочу прощать Вову, по крайней мере так, как это принято. Не хочу соглашаться с тем, что заслужила его ненависть. Но хочу принять его право на любые эмоции после пережитого… как и свое. Не хочу сравнивать, кому пришлось хреновее, не хочу мериться аргументами, не хочу разбираться, кто прав, а кто виноват.

Хочу, чтобы все оставили меня в покое, не лезли грязными руками в чувства, не пытались управлять ни моей ненавистью, ни любовью.

Я долго слушаю гудки и, когда знакомый голос отвечает «Слушаю», не сразу справляюсь с голосом.

— Привет.

— Привет.

— Вов… я много думала после вчерашнего… нам нужно поговорить, очень серьезно. Я хочу с тобой встретиться. Мне это очень нужно, правда.

— Где и когда?

— Ты можешь приехать за мной… — кошусь на стикер. — На макаренко семь? Я ездила к Олегу, чтобы извиниться, и… забери меня, пожалуйста, хорошо?

— Да. Разумеется. Выезжаю.

— До встречи.

— До встречи.

Отбой. Тишина в динамике и сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. А Царев меж тем ободряюще улыбается.

— Ну и замечательно, Ксения Валентиновна. Вы большая умница. А теперь отдайте, пожалуйста, Саше телефон и ключики от квартиры. Вы уж нас извините, мы вам интернет и телефонный кабель обрезали, на пару часиков вас закроем… ну, во избежание разных женских глупостей. Поймите нас, хорошо?

— Делайте, что хотите. — Я устало машу рукой.

А говорил, не нарушает данных слов. Ведь обещал задержать ненадолго.

Они уходят. Ключ поворачивается в замке. У меня нет запасного, но и плевать, я долго сижу на диване, обняв ноги руками, вплоть до самой темноты. Пожалуй, никогда еще мне не было так страшно. Ни в тот вечер, когда Вова привел какую-то девицу, ни тогда, когда я сбежала вместе с Машкой, ни тогда, когда на несколько минут подумала, что сауна и двое незнакомых мужчин — очередной этап мести мне.

Сейчас страшнее, чем когда-либо. Потому что я не знаю, сработал ли план Никольского-старшего, не знаю, буду ли жива к следующему утру, потому что если план не сработал, то почти наверняка не буду. Не знаю, смогут ли Вовка с отцом противостоять разъяренному Цареву, защитить Машку.

Время тянется бесконечно долго, мучительно отсчитывая секунды. Когда я слышу стук в дверь, то вздрагиваю и с трудом удерживаюсь от первого порыва спрятаться под одеяло, как маленькая девочка, которая очень боится чужих.

Но сказав «А», нужно договаривать алфавит до конца. Мне придется подойти к двери, иначе ее просто вынесут. В крохотной квартирке негде спрятаться, отсюда никак не сбежать. И, черт возьми, я это знала. Знала, что если ничего не выйдет, то меня не защитит никто, потому что я больше не дочь депутата Соколова и не жена олигарха Никольского.

Медленно подхожу к двери. Часть меня надеется, что раз стучат — значит, все получилось, значит, за дверью не человек Царева. А другая часть больше всего на свете хочет проснуться, ненавидит сама себя за то, что добровольно очутилась в кошмаре.

— Кто там? — спрашиваю я.

— Ксения Валентиновна, Борис Васильевич велел вам поехать со мной.

Стискиваю зубы, чтобы не дать всхлипу прорваться наружу.

— Я не могу выйти, у меня нет ключей.

— Я могу вскрыть замок?

— Да, конечно.

На всякий случай отхожу подальше, но ничего толком не происходит: несколько движений чем-то металлическим в замке — и я на свободе. За дверью двое мужчин, ничем не отличающихся от Царевского Саши.

— Ксения Валентиновна, Борис Васильевич велел, чтобы вы поехали с нами. Соберите, пожалуйста, все необходимые вещи и документы. Оставьте на видном месте договор с хозяйкой квартиры. Пожалуйста, не берите с собой ноутбук и другую электронику.

— Я могу поговорить с Борисом Васильевичем?

— На данный момент нет, но он передал вам вот это.

Мужчина протягивает мне коробку с новеньким смартфоном, уже с купленной симкой, готовый к использованию. На заставке — мы с Машкой, какое-то фото из числа тех, что мы присылали свекру с отдыха. Слезы все-таки проливаются на щеки.

— Дайте мне пятнадцать минут. Я соберусь.

Приходится оставить ноутбук, верой и правдой прослуживший мне так долго, прокормивший в тяжелые недели. У него есть история, как и у каждой вещи здесь, но безопасность стирает все истории начисто.

— Вот как мы поступим. Запиши этот номер под именем Володи. Запиши и звони на него периодически. Звони, пиши смски с самым обычным содержанием. О Машке, о ваших отношениях и так далее. Настоящий номер Вовы сотри, выучи наизусть и старайся не светить в смарте: сразу удаляй.

Пока я переписываю номер и удаляю телефон бывшего — я и без тренировок помню его наизусть — свекр продолжает:

— Когда Царев попросит позвонить, звони по этому номеру. Делай вид, что говоришь с Володей. Скажи все, что требует Царев — и клади трубку, все остальное мы сделаем сами.

— Остальное — это что?

— Я уже говорил, что чем меньше ты знаешь, тем меньше к тебе вопросов, Ксения. Думай не только о Володе и Маше, но и о себе. Скорее всего, после звонка Царев уедет, но оставит с тобой кого-то из охраны. Он не тронет тебя, пока не убедится, что Володя мертв, но и оставлять тебя в живых он вряд ли планирует. Поэтому из вида не выпустит. Если он оставит кого-то рядом с тобой — будем действовать по обстоятельствам, в случае чего постарайся не паниковать, ложиться на пол и группироваться. Но я надеюсь, до перестрелки не дойдет. Если охрану к тебе не приставят, мои ребята просто заберут тебя, как все начнется.

— Вова не узнает?

— Нет. Узнает по факту, что Царев выбыл.

— И не узнает, что я в этом поучаствовала?

— Нет. Я обещаю.

— Хорошо.

— Когда мои люди тебя заберут, ты навсегда покинешь свою квартиру. Просто на всякий случай. Я куплю тебе новое жилье, новую технику. Если все будет нормально, останешься в городе, документы менять не будем. Если с Царевым выйдет накладка, решим по факту. В любом случае считай квартиру подарком за спасение моего сына.

— Мне не нужны подарки, — зло произношу я.

— Рассматривай как вложение в будущее Маши. Не нужна — отдашь потом дочери. Телефон, ноутбук, мультиварка, чайник — ни единой технической вещи с тобой быть не должно. Переоденешься в то, что принесут мои люди. Всю одежду, которую захочешь взять с собой, отдашь им, проверят на предмет прослушки. Договор с хозяйкой оставишь на видном месте, я сам разберусь. Тебе все понятно?

— Да, — говорю я. — Все понятно.

— И еще… я не могу гарантировать, что ты не пострадаешь. Константин Царев — непредсказуемый человек, а загнанный зверь сопротивляется особенно отчаянно… да я думаю ты и сама это знаешь. Поэтому если что — прости меня, Ксения. И я бы очень хотел, но не смогу изменить твои отношения с моим сыном.

— Мне не нужны от вас перемены. Я хочу, чтобы человек, угрожающий моей семье, исчез, перестал это делать. Даже в том случае, если я уже не часть этой семьи.

— Ты всегда будешь ее частью.

В машине, сидя на заднем сидении в компании охранника Никольского-старшего, я чувствую себя неуютно, словно вдруг окунулась в прошлое. Меня никак не отпускает чувство дежавю.

На мне новые джинсы, симпатичные замшевые зимние сапожки, теплый кашемировый джемпер, красивая черная шубка с большим капюшоном, который избавляет от надоевшей шапки. Но кажется, словно это не я, словно какая-то другая Ксюша мчится через весь город, прямо к одному из жилых комплексов в центре.

Это не люкс, не пентхаус, не дорогущий лофт — свекр понимает, что денег от него я не приму, а содержание элитного жилья обойдется в копеечкой. Но теперь я живу в добротном доме с консьержкой, видеонаблюдением, пунктом охраны во дворе. Живу, как всегда мечтала, на высоте, с видом на ночной город. В симпатичной двухкомнатной квартире, где есть спальня и гостиная, совмещенная с удобным кабинетом.

Меня уже ждет новенький макбук, девственно чистый, готовый к работе. На кухне вся техника сверкает чистотой, холодильник забит продуктами. Наверное, я должна в восторге носиться по новым хоромам, потому что это теперь мое жилье. Не съемное, больше нет смысла бояться, что в один день я не смогу оплатить съем и окажусь на улице, теперь у меня есть еще больше свободных денег, которые получится потратить на дочь, на ее платье к новогоднем утреннику, на наш с ней отпуск.

Но в пустой красивой квартире я чувствую себя еще тоскливее, чем в убитой хрущевке в ожидании приговора.

Беру смартфон, наизусть набираю знакомые цифры. Господи, как долго он не берет трубку! Сейчас я ловлю себя на мысли, что он должен быть с любовницей. Просто обязан быть с ней, живой и здоровый, может, даже счастливый!

— Слушаю.

Де-жа-вю.

— Привет.

— Ксюха? Что за номер?

— Телефон потеряла. Новый купила и симку поставила.

— Все нормально?

— Да. Просто хотела услышать твой голос.

— Нихрена у тебя не нормально. К тебе заехать? Ты хорошо себя чувствуешь?

— А есть разница?

— Ксюх, давай без литературного слога. Врача, может, вызвать?

Я не выдерживаю и смеюсь, вспоминая, как попала в больницу.

— Что ты смеешься?

— Просто так странно: сейчас ты готов вызвать врача, потому что у меня голос какой-то не такой, а еще несколько месяцев назад, видя, как я падаю в обморок, просто уехал, оставив вызов скорой какому-то прохожему.

На том конце провода тишина. Я почти к ней привыкла.

— Это я вызвал скорую.

— Ну да, конечно.

— Да. Им сказал, что просто шел мимо. Позвони администраторше, спроси… или фельдшера того контакты. Я оставил ему номер, чтобы он скинул результаты обследования.

— Зачем?

Не знаю, что я хочу узнать. Зачем Никольскому результаты обследования или зачем он соврал, что прохожий? А может, почему не уехал, зачем вызвал эту скорую?

— Я не знаю, Ксюх. Не знаю. Тогда все было иначе.

— Ты не хотел, чтобы другие знали, что я была твоей женой.

— Нет. Я не хотел, чтобы ты знала, что я ее вызвал.

— Мне было так больно. Я думала, ты меня бросил там и уехал.

— Я знаю. Я действительно тебя бросил и уехал. Не имеет значения, на улице или в больнице. Ты уверена, что не хочешь вызвать врача? Я могу… блядь! Хочешь, я позвоню этому дебилу… кхм… то есть Олегу?

— Нет. Не нужно никому звонить, я здорова, как ломовая лошадь. Прости, что побеспокоила. Обзваниваю контакты и оставляю новый номер… сможешь скинуть мне номера Настьки и Бориса Васильевича? Я не помню их наизусть.

— Скину.

— Как Настя?

— Пока на успокоительных — терпимо. Много спит, не любит разговаривать. Расстроена… хотя нет, слово идиотское. Пришибленная, естественно. Ищем ей психолога, который работает со слепыми… не знаю, надо как-то объяснить, что жизнь не кончилась, что мы попробуем поискать операции какие-нибудь, как только она восстановится.

— Держитесь там. Я пришлю Настьке фруктов и цветов, зайду как-нибудь… как будет готова. В выходные хочу поехать с Машей за платьем. Ты не против?

— Нет. Машка тут недавно лизнула качели. Приезжаю домой, бежит ко мне счастливая: «Па-а-апа, качеля невку-у-усная!».

— Ой… что с языком?!

— Да ничего, теплой водой отлепили. Счастье познания, оно такое. Хотя я бы, конечно, профилактически поорал, но что уж теперь, спустя целый день-то. Взял клятвенное обещание не есть снег, не лизать ничего на морозе и с нетерпением жду открытия новых горизонтов.

— Она уже спит?

— Да нет, возится вон. Дать?

— Дай… — шепотом прошу я.

А через пару секунд слышу:

— Мамочка-а-а!

— Машенька моя! Девочка моя, как дела?

— Хорошо! Мы с няней лизали качель! Папа ругался и сказал, что так нельзя!

— А что, няня тоже лизала качели?

— Нет, няня отковыриваль меня!

— Ну, ты же больше так не будешь делать?

— Не буду!

— Вот и умничка. А на выходных мы с тобой пойдем выбирать платье для нового года. Придумала, какое хочешь?

— Синее! С мишурой! Я буду снежинкой, мы учим стишок! Ты придешь слушать стишки?

— Конечно. Обязательно приду и буду громче всех хлопать. Только ты смотри, тот, кто ест холодное, болеет и на утренниках не выступает. Сосульки не грызи, поняла?

- Да!

— Я тебя очень сильно люблю.

— Я тебя тоже люблю-ю-юу-у-у!

Почти вижу, как Машка кривляется перед зеркалом, показывая сама себе язык, вытягивая губки трубочкой. Я бы отдала очень многое, чтобы сейчас оказаться рядом с ней. Но не могу сорваться и приехать, не могу просто так подойти и обнять. Она совсем недалеко, в часе езды, а кажется, что за семью морями.

— Ладно, малыш, ложись спать. Будь хорошей девочкой и слушайся папу, ладно?

— Ла-а-адно!

Я слышу шуршание, далекий Машкин смех, невольно улыбаюсь ей в ответ, хоть дочь эту улыбку и не видит.

— Ксюх… — слышу в трубке голос бывшего. — Ответь мне на один вопрос, честно. Ты по своему врачу скучаешь?

— А ты? По своей Даше?

— Нет. Я давно перестал ее любить, и вряд ли вообще любил. Она не заслужила смерти, но я бы не хотел быть рядом с ней.

«Только рядом с сыном», — повисает в воздухе, но произнести никто не решается.

А теперь очередь моего честного ответа.

— Нет. Я не могу его обманывать, делая вид, что все в порядке, и я влюблена.

— На Новый год я уезжаю в командировку. Ты сможешь остаться с Машей?

— Да. Конечно. Это было бы здорово.

— Тогда отпущу Женю.

Женя — новая няня Машки. При встрече обязательно разузнаю, что за девушка и как Машка к ней относится. Хотя, судя по голосу, никаких бед в жизни дочери не происходит. Живет, радуется миру вокруг, в прямом и переносном смыслах пробует ее на вкус. Ради этого стоило рискнуть всем.

— А у меня есть еще один вопрос, — вдруг говорит бывший.

— И на него тоже нужно ответить честно?

— Хотелось бы. Что на тебе надето?

Я смеюсь, до конца, наверное, не веря, что он это спрашивает, что мы вообще говорим по телефону. В кои-то веки не ругаясь и не обрывочными короткими фразами.

— Вова, какая разница?

— Просто мне интересно. Это преступление?

Бреду в спальню, останавливаюсь перед большим зеркалом в полный рост и задумчиво себя рассматриваю.

— Джинсы и кашемировый джемпер. Красный. Отвратительно сочетается с цветом волос и бесит.

— Зачем надела?

— Другого не было.

— Хорошо, тогда такой вопрос. В чем ты будешь сегодня спать?

— В кровати.

— Смешно. И все? Ну же, дай мне пофантазировать. Ты не можешь мне запретить использовать твой образ в качестве фантазии. Какая у тебя пижама?

— Никакой. У меня нет никаких вещей…

Я умолкаю, пытаясь придумать, как логичнее соврать. Не хочу рассказывать, что его отец купил мне квартиру. Володя обязательно докопается до причин и если свекр привык играть в игры и хранить секреты, то я сдамся минуте на второй. После страха потерять Машку страх, что бывший узнает о моей роли в устранении Царева — самый сильный.

— Я сняла другую квартиру.

— Почему?

— В той… м-м-м… завелись клопы. Пришлось попросить Веру привезти новую одежду, а старую отдать на дезинфекцию. Ну и сменить место жительства, тем более что я могу позволить себе что-то получше…

Нет, такое я точно вряд ли позволила бы себе на зарплату фрилансера, но Володя не знает, сколько я получаю за заказы и вряд ли будет интересоваться, если история прозвучит складно. Клопы — это ведь очень складно, да?

— Привезти тебе пижамку?

— Мы же договорились.

— Я не мог не попробовать. Ну что, ты даже ванну сегодня не примешь? Дай мне хоть какое-то направление! Или фотку… точно, покажи мне фотку из ванной.

— Открой интернет и скачай порно.

— Так… а в каком ты снималась?

— В том, которое начинается со слов «Районный суд города Москвы постановил что-то там о расторжении брака».

— Взяла и убила весь настрой. Сбрось мне свой адрес, я в выходные пришлю водителя.

— Хорошо. Утром сброшу.

Вова смеется в трубку.

— Боишься, что если сбросишь сейчас, то я все же привезу пижамку?

Эта мысль мне в голову не приходила, на самом деле я понятия не имею, какой здесь адрес и сейчас займусь изучением нового жилища. Посмотрю, что здесь рядом, как добираться до Машкиного сада, внесу изменения в договоры и оферты по работе, скачаю с облака все проекты, оставшиеся на прошлом ноутбуке. А потом и впрямь приму ванну и лягу спать, потому что сил почти не осталось.

В шкафчике обнаруживаются несколько бутылок вина, в холодильнике есть сыр и хамон. Свекр все делает основательно, продуктов мне хватит на неделю. Я вдруг чувствую голод и с удовольствием делаю омлет, а чтобы не сидеть в тишине, включаю телевизор.

— Сегодня на Новоградском мосту во время спецоперации силовиков погиб известный бизнесмен и политик Константин Царев. По сообщениям правоохранителей, Царев обвиняется в серии заказных убийств и покушений, за ним больше года велась слежка. При задержании охрана бизнесмена оказала сопротивление. Из-за возникшей перестрелки автомобиль Царева потерял управление, пробил ограждение моста и упал в реку. Двое охранников во второй машине погибли, ранен один полицейский. В настоящее время мост оцеплен, работают техника и водолазы.

Выключаю телек и подхожу к окну, чтобы унять дрожь. Вот и все, Царев больше не угрожает Володе. Хоть так и нельзя, я почти уверена, что никто и не собирался всерьез арестовывать человека, который может нанять лучших адвокатов и купить любых свидетелей. Царев был с зубами, но Никольский оказался зубастее, а уж связей с органами у него едва ли не больше, чем у самих органов, как иногда говорил Вова

Одной проблемой меньше. Или не одной? Я шаг за шагом отвоевываю право быть рядом с дочерью. Глухая стена из ненависти, когда я не могла даже узнать, как у Машки дела, сначала превратилась в пару часов в неделю в обмен на секс с бывшим, а сейчас стала почти полноценным участием в жизни дочери, насколько вообще приходящая мать может в ней участвовать.

Я забираю ее из садика пару раз в неделю, мы гуляем, развлекаемся, она может прийти ко мне в гости (нужно купить для нее кроватку), я приду к Маше на утренник, я встречу с ней Новый год, а летом мы обязательно поедем в отпуск, даже если мне придется работать сутками и месяцами без передышки. Это не «кое-что», это уже намного больше, чем то, с чего мы начали.

Нужно работать, я ужасно устала и кажется, что вот-вот упаду с ног. Но мысль о том, что все будет хорошо, никак не хочет растворяться в объективной реальности.

Будет — и все тут. А как именно «хорошо» — это уже вопрос отдельный.

***

Когда неожиданно на руках оказываются свободные деньги, сложно удержаться, чтобы не накупить всякой ерунды. За пару недель до Нового Года поток заказов иссякает: фирмы входят в череду корпоративов и отчетов, все релизы переносятся на январь и в перспективе у меня четыре недели без работы вообще. Хотя есть пара крупных заказов, которые обещают расплатиться в последний рабочий день декабря, но на них я рассчитываю с опаской. Если заплатят — съездим с Машей в Суздаль, погуляем и полакомимся пряниками, а если нет, то как-нибудь дотяну до рабочих дней в январе.

Дома есть одна неприкасаемая кучка денег: Машке на подарок. На самом деле я немного боюсь Нового Года, потому что Машка его просто обожает и, зная это, Володя дарит сумасшедшие подарки. Я не смогу сейчас купить Маше что-то сравнимое с электросамокатом или игровым домиком для сада. А из-за катастрофической нехватки времени с дочерью не уверена, какая игрушка может ей понравиться. Это вроде бы ерунда, но она сидит внутри тревожным червячком и чем ближе Новый Год, тем чаще я об этом думаю.

В день, когда у Маши утренник в саду, я волнуюсь так, словно это у меня выступление. Хотя я и была на утренниках десятки раз, каждый новый — особенный. Дочка еще старше, красивее, снова лучше всех рассказывает стишок, снова самая артистичная девочка в группе — и так думает каждая мама.

Не знаю, придет ли Вова. Надеюсь, что нет. Или что да… Маша любит, когда папа приходит. А меня несколько часов в его компании все еще пугают. И если раньше пугали непредсказуемостью и болью, то сейчас я боюсь скорее себя, чем его. Нельзя постоянно об этом думать, но не выходит.

На мне платье, которое мы с Машкой купили во время похода по торговому. Для нее нашли идеальный наряд на утренник, а для меня новое платье, потому что одежду мне вернули только в понедельник, а бедный джемпер уже не справлялся с ролью главного наряда.

Так что сейчас я выгляжу, пожалуй, очень неплохо. В коротком светло-голубом платье с декором из кружева и крошечного поблескивающего бисера, в высоких вишневых сапожках и с обновленными волосами — к Новому Году я подкрасила корни и добавила блеска и цвета. Да, пожалуй, я нравлюсь самой себе и волнуюсь о том, понравлюсь ли другим… другому… черт!

И вообще, почему утренник называется утренником в то время как проходит вечером? Мне было бы проще, если бы он был днем хотя бы, когда в окна светит солнце и большинство родителей заняты… и бывший тоже.

А на улице настоящая снежная пушистая зима! Идеально гладкие сугробы, с неба валит снег, витрины магазинов наперегонки заманивают клиентов новогодними декорациями. Я ведь даже не купила елку… а если Маша приедет на Новый Год, это нужно сделать непременно. И елку, и игрушки, и гирлянды.

Утренники в саду Маши — это отдельный вид искусства, особенно по части финансирования. Наверное, Вова за этот праздник отдал мою месячную зарплату, потому что здесь и представление, и танцы с приглашенным хореографом, и подарки, и даже салют по окончании.

В холле красуется большая елка, все воспитатели и администраторы в костюмах снегурочек и рождественских оленей. Красиво и дорого… как из другого мира. Я отмечаюсь у Риты — и она пропускает меня во внутренние помещения сада.

— Машу уже привезли, она в гримерной, переодевается.

Наверное, привезла няня, о присутствии Вовы мне бы сказали. Я спешу, чтобы помочь дочке с платьем и замираю на пороге помещения, отданного под гримерную. Машка в шикарном белом платье, расшитом снежинками, болтает босой ногой, а на вторую ей старательно надевает туфельку какой-то мужчина лет так тридцати.

— Звезда моя, — он немного манерно тянет слова, — не тряси ногой, а то разобью твою хрустальную туфельку.

— Кхм… извините, — осторожно говорю я.

— Ма-а-ма-а-а! — радуется Машка.

Мужчина оборачивается. Он довольно симпатичный, с русыми волосами, уложенными назад и щедро сдобренными гелем для укладки. В потертых джинсах и тонком свитере.

— А вот и наша мамочка, — улыбается он мне. — Евгений, приятно познакомиться. Машенька уже готова. Маша, давай выдадим маме реквизит поддержки. Смотри, какая она у нас принцесса. Какую корону наденет мама?

— Эту! — Машка тыкает пальцем на что-то на столе.

— Интересный выбор, — фыркает Евгений. — Что ж, мамочка, сегодня вам доверена важная роль — быть хрустальным э-э-э…

Он смотрит на ободок с двумя забавными блестящими ледяными рожками.

— Оленем! — подсказывает Маша.

— Ну, спасибо, дорогая. А нет у тебя там какой-нибудь другой роли для мамы?

— Эта самая лучшая! — заверяет ребенок.

И я не могу устоять перед ее искренней радостью, так что теперь на моей голове красуются хрустальные оленьячьи рожки, а на Машкиной — красивая диадема.

— Машенька, — в комнату заглядывает ее новая воспитательница, на вид строгая и серьезная женщина средних лет, кажется, Юлия, — через пять минут пойдем репетировать танец снежинок.

— Мария! — Евгений поправляет кудри девочки и критически осматривает получившуюся принцессу. — Что я тебе говорил?

— Не лизать качель!

Няня… то есть, нянь, закатывает глаза.

— А после этого?

— Что бы ни случилось, делать вид, что все по плану!

— Молодец, моя звезда. А теперь все расходимся по местам. Снежинки — репетировать, группа поддержки — махать помпонами из зала. Держите.

Он отдает мне метелку с огоньками на концах, надевает синий колпак с новогодними узорами, снимает Машу со стола и они вместе идут к выходу, где и сталкиваются с Никольским.

— Мы идем лепетиловать! — сообщает Машка.

— Молодец.

— А вы — крякать из зала, не забудьте!

Неясно, это напутствие мне или бывшему, но когда они уходят, Вова задумчиво произносит:

— Да мне еще как-то рано крякать-то…

— Вова… — Я осторожно кошусь на него. — А это кто?

— А, это… Женя, я же говорил. Няня… то есть, нянь.

— А он… ну… почему он так разговаривает?

— Ну, потому что это Женя. Что ты на меня так смотришь, Вишенка? У него хорошие рекомендации. Образование, опыт работы в Лондоне, куча сертификатов. Маше он нравится. И Женя готов работать сверхурочно. Ну да, он больше засматривается на моего водителя, чем на горничную, но какая, в общем-то, разница? Что ты смеешься?

— Просто подумала, что теперь в доме Женя решает, кто бревно, да?

— Ах ты, маленькая язва, я сейчас тебе рог хрустальный откушу!

— О да, рога — очень символичное украшение. Интересно, Женя что-то знает о прошедшей семейной жизни или на что-то надеется?

— Ксюха, — совершенно серьезно предупреждает Никольский, — еще один намек на мою ориентацию — и я за себя не отвечаю.

Я не могу перестать смеяться, я готова отдать очень многое, чтобы посмотреть на Вову в компании манерного Евгения. И то, как сейчас Никольский злится — очень смешно, потому что у него одновременно и растерянный, и обиженный вид, словно он совсем не ожидал, что я буду подкалывать его ориентацией няни… няня.

— Мне кажется, или ты сомневаешься сейчас в моей ориентации?

— Главное, чтобы Женя не сомневался.

Нет, это выше моих сил. В зеркале напротив я вижу, как трясутся рожки на ободке, когда я двигаюсь, и от этого еще больше смешно. А вот когда Володя отходит к стене и неожиданно гаснет свет, смех снимает как рукой.

Глаза не привыкли к темноте, веселье испаряется, а вместо него приходит неясная тревога. Или предвкушение… я знаю, что Володя рядом, но боюсь сдвинуться с места и до боли в пальцах цепляюсь за краешек стола. Потом чувствую на талии стальную хватку его рук, с шумом выдыхаю — и оказываюсь в объятиях.

— Ты что делаешь? — шепотом спрашиваю я.

— Избавляю тебя от сомнений.

— В чем?

— Сама как думаешь?

Я не вижу его, но чувствую близость, с каждой секундой дыхание обжигает губы сильнее, а в первый миг поцелуя мне кажется, что из-под ног уходит земля. Я думала… я верила, что избавилась от зависимости, от выжигающего душу чувства, но одна секунда — и я снова не принадлежу себе.

Снова требовательные горячие губы накрывают мои, язык проникает в рот, ласкает, переплетается с моим, снова ладонь мужчины лежит на затылке, сжимает волосы, не давая и шанса отстраниться, а другая рука проводит по колену, поднимается к подолу юбки, собирая плотную ткань.

Я обреченно понимаю, что однажды, а вернее всего совсем скоро, снова окажусь в его руках, снова не смогу остановить ни его, ни себя, поверю в дурацкую сказку о чувствах и наделаю новых ошибок. А сейчас я возвращаю поцелуй, в глубине души умоляю мироздание, чтобы оно избавило меня от щемящей нежности, смешанной с охватывающей тело страстью.

До сих пор я не знала, что способна так хотеть чужих прикосновений. Что сладкий спазм внизу живота может быть болезненным, что от накатившего желания может подташнивать. Что чужие губы могут стать одновременно ядом и лекарством.

Ненавижу, когда он меня целует. Ненавижу за то, что выворачивает душу, за то, что не хочу останавливать мгновение. Потому что рядом с ним спокойно, почти не страшно и не одиноко. И раз за разом в теплый и уютный мир врывается его ненависть, бьет под дых, а я никак не могу запретить себе тянуться к пламени… каждый раз надеюсь, что огонь не сожжет, а всего лишь согреет. До какой точки нужно дойти, чтобы тянуться к человеку, которому я не нужна… чтобы наслаждаться прикосновениями, продиктованными похотью. Почему я не могу почувствовать с другим мужчиной и сотой доли того, что чувствую сейчас, когда бывший муж меня целует?!

Вспыхивает свет, и я вздрагиваю, а поцелуй заканчивается так же неожиданно, как и начался. Кажется, что в тот момент, когда руки мужа меня отпускают, в помещении становится безумно холодно.

— Товарищи молодые родители! — возмущенно говорит воспитательница Машки. — Ваш старший ребенок скоро начнет выступать. Пройдите, пожалуйста, в зал!

— Так у нас один ребенок, — зачем-то сообщает ей Вова.

— А, то есть второго вы здесь сделать не успели?

И я краснею до самых кончиков ушей! Господи, я не чувствовала такую неловкость со времен Хэллоуина в девятом классе, когда единственная пришла в карнавальном костюме на школьную дискотеку!

— Давайте-давайте, в зал, скоро начинаем, — командует воспитатель. — Каждый утренник одно и то же, из каждого угла выковыриваем парочки! Что за время! Так… надо еще туалеты проверить. Эй… мамочка!

Я оборачиваюсь, ожидая новой порции справедливых, в общем-то, нотаций. Но вместо отповеди получаю:

— У вас рога съехали.

Краснея еще гуще поправляю ободок и бреду вслед за Никольским к актовому залу.

— А куда делась Людмила Михайловна и почему вместо нее эта суровая женщина? — спрашиваю, когда мы садимся на места в третьем ряду.

— Да так… болтала много и не по делу. Вишенка, почему у меня ощущение, что завуч застукала меня за курением в туалете школы, а?

— Потому что лучше бы она застукала нас за курением в туалете школы, чем за… в кабинете садика. Может, надо извиниться?

— За что? Подумаешь, поцелуй!

Нет… это не «подумаешь, поцелуй!», я более чем уверена, что заглянувшей в гримерку воспитательнице открылась картинка, которая больше подойдет для заставки к порнухе, чем для иллюстрации «всего лишь поцелуй». У меня до сих пор горят губы, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы прижать к ним ладонь. А если закрыть глаза, то можно вновь окунуться в водоворот ощущений, и сердце опять начнет биться, как сумасшедшее. Плевать, что Никольский уже давно меня не касается, плевать, что вокруг куча народу. Я уже жалею, что пришла на этот утренник, могла бы посмотреть в записи, для родителей всегда делают памятное видео!

Гаснет свет, на сцену вываливаются дети. Милые, забавные, испуганные. Лопочут стишки, стесняются обрушившегося внимания, радуются подаркам. Я фотографирую Машку, слушаю ее звонкий дрожащий голосок, машу светящейся кисточкой и почти час чувствую себя самой счастливой матерью на свете. Украдкой кошусь на Никольского, но он в своем репертуаре: сидит, сложив руки на груди, на губах играет снисходительная улыбка. Он куда сдержаннее в родительских чувствах, ему кажется забавной эта толпа детей.

Если вдуматься, мы — идеально сочетающиеся родители. Когда Машка выступает, у меня руки леденеют от волнения, а он совершенно невозмутим и спокоен. Наверное, один вид отца придает Машке уверенности.

На самом деле я едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься, когда моя девочка сидит на коленках Деда Мороза и рассказывает стишок, чтобы получить вожделенный мешок конфет.

— Мама, я рассказала! — после того, как все подарки выданы, Машка подбегает к нам и лезет к отцу на руки — Вот! Охраняй!

Я получаю большой новогодний подарок, выданный дочке и, пользуясь моментом, фоткаю ее на руках у Вовы. Потом вдруг понимаю, что это первая фотка мужа в моем телефоне. До сих пор я ни разу его не фотографировала… не фотографировала их с Машкой. Найдется в семейном альбоме хоть одно их совместное фото?

Я помню фотосессию на свадьбе, помню фотосессию «В ожидании чуда», где я усиленно изображаю счастье в пафосной и наигранной студии. Помню наши с Машкой фотосессии, которые я, как и подобает матери из богатой семьи, заказывала по каждому более-менее важному поводу.

Но я ни разу не звала на них мужа… а он не просил.

— Мария, звезда моя, — в невеселые мысли врывается манерный голос няня, — ты была неподражаема! Теперь повтори это на городской елке — и мы сможем открыть кондитерский ларек!

Маша заливисто хохочет, и я не могу сдержать улыбку. Для нее Евгений — как большая мультяшка.

— А теперь давайте общий снимочек! — командует нянь.

Я замираю, как кролик перед удавом, понятия не имея, что делать.

— Ну же, мамочка, подсаживаемся поближе, давайте-давайте, пока никто не загородил эту роскошную елку! Так… хорошо. Мария, поправь маме рога!

Он фотографирует сначала на зеркалку, а потом и на мой смартфон. И уже потом, когда мы ждем Машку с танцев, я долго сижу в холле и смотрю на это фото. Оно словно из другого мира, из жизни, которой никогда не было. Улыбающаяся во все редкие молочные зубы Машка, обнимающая нас с Никольским. Странное семейное фото… от него одновременно горечь и сладость. Главное мое сокровище среди воспоминаний на данный момент.

— Я сейчас начну жевать ремень. — Вовин голос вытаскивает меня из размышлений. — Сколько можно плясать?

Я тоже до ужаса голодная. Водитель привез нам кофе на вынос, но ничего съестного не нашел. До конца праздника полчаса, совсем скоро детей можно будет одеть и вывести на улицу, чтобы посмотреть на салют, а потом разобрать по домам. А мне еще предстоит добираться до дома, готовить ужин и пересматривать фотки с праздника, слушая звенящую тишину одиночества пустой квартиры.

— Давай детячий подарок расковыряем, а? — предлагает Никольский.

— Давай.

Я очень надеюсь, что Машка не заметит, что мы стащили из ее подарка пару-тройку конфет. Главное не трогать ее любимые и все будет пучком. Только самоубийца может съесть «киндер» из новогоднего подарка.

— Хочу с белой начинкой, — говорю я, заглядывая в мешок.

— А я с орехами. Помнишь, как мы съели «Барни» из ее подарка?

— Не напоминай! — Я делаю круглые глаза.

Ту истерику вряд ли можно забыть. Маша рыдала так, словно у нее вся жизнь рухнула, а ведь мы с Вовкой всего лишь слопали по бисквитному медведю, ожидая, пока дочь прокатится на карусели. Успокоить несчастного ребенка удалось только купив целую коробку этих мишек. Они надоели ей уже на следующий день, а у меня до сих пор к горлу подкатывает тошнота — я ела их с кофе до самого конца новогодних праздников.

— Вот блин, — морщусь я, откусывая от конфеты. — С арахисом.

— О, это моя.

— Поздно, я уже откусила.

Но разве Никольского остановят такие мелочи? Он пальцами обхватывает мое запястье и кусает конфету, что у меня в руке. Не забывая особенно долго задержаться губами на коже, опалив ее горячим дыханием.

— Мы же в садике!

Я нервно оглядываюсь, чтобы удостовериться, что другие родители этого не заметили.

— Спорим, я сейчас откушу любую конфету и там окажется твое любимое пралине? — усмехается эта сволочь. — И ты сделаешь точно так же.

Может, это иллюзия плохого освещения, но мне кажется, что его глаза почти черные. Я не могу в них смотреть, я не могу сидеть здесь, в опасной близости и копаться в новогоднем мешке с конфетами, как раньше, когда мы еще считали себя семьей.

— Извини… — Голос не слушается, звучит испуганно и хрипло. — Я выйду на воздух, ладно? На пару минут. Душно.

— Хорошо. Иди.

Мне нужно лишь несколько минут. Успокоиться, унять дрожь, закрыть глаза и обрести уверенность в себе, которой он может лишить в считанные секунды. Посмотреть в затянутое морозной дымкой небо и вдохнуть обжигающий легкие воздух. Прийти в себя, вбить, наконец, в голову, что мы не поедем после утренника домой, как все нормальные семьи. Я поцелую Машку на прощание, провожу взглядом их машину — и побреду по сугробам к метро, вернусь в пустую квартиру.

А поцелуй и прикосновение твердых горячих губ к пальцам будет сниться. До тех пор, пока, измученная непрошенными фантазиями, я не залезу в холодный душ и не разревусь от беспричинной глухой тоски.

Тьфу. Надо было все же съесть шоколадку, мне кажется, голове не хватает глюкозы.

Набрасываю шубу на плечи, выхожу на крыльцо и спускаюсь вниз, к скамейке, с которой особенно хорошо видно укрытые пушистыми снежными шапками деревья. Снег под ногами нетронутый, идеально ровное покрывало… под которым совершенно не видно наледь. Я поскальзываюсь на очередной ступеньке и не успеваю даже мяукнуть — приземляюсь на спину, больно ударившись затылком о ступеньку.

Из глаз сыплются искры, которые превращаются в слезы. Это адски больно, это уверенная и дерзкая заявка на премию Дарвина, мать его!