Глава четырнадцатая

Владимир

Я чувствую, как тонкие пальчики ведут по моему животу, обрисовывая кубики пресса, спускаясь к ремню. Слышу многообещающий звон пряжки, задерживаю дыхание и наслаждаюсь драгоценными минутами. Когда она обхватывает член рукой, по телу словно проходит разряд тока, а когда пухлые губки прикасаются к головке, я готов кончить. Единственное, что заставляет сдерживаться — нереальное желание почувствовать ее язычок, ощутить, как медленно ее ротик ласкает меня, дарит наслаждение. Смотреть на копну вишневых волос снизу вверх, а потом, когда все кончится, видеть покрасневшие от стояния на полу коленки, и заводиться снова…

Это даже не сон, это какая-то фантазия, смешавшаяся с воспоминаниями. На самом деле я не помню, делала ли вообще Ксюша мне минет за время брака. Наверное, нет, я не настаивал, а она была слишком чопорно воспитана, чтобы проявить инициативу.

Зато сейчас я придумал миллион способов уломать ее на оральный секс. В голове эта сцена проигралась уже тысячу раз, я продумал все сценарии. От привычного шантажа до совсем уж фантастического, внезапно приведшего в странную задумчивость, того, где мы просто занимаемся сексом и нам хорошо. Не потому что ей от меня что-то нужно, а я хочу секс, не потому что Ксюша сбежала и я сражаюсь с яростью, из которой рождается страсть. А просто потому что оба захотели оказаться в одной постели.

Может, начать писать фантастические книжки? Хотя, наверное, лучше эротические…

Звонок внутреннего телефона вырывает из сладких грез. Обеденный перерыв заканчивается, пора вливаться в работу. Нехотя я поднимаюсь с дивана и, зевая, нажимаю кнопку ответа и громкой связи.

— Владимир Борисович, вы просили отчитываться по тому доктору. Я вам там скинул всякое разное, глянете?

— Сейчас посмотрю. Спасибо.

Доктор… тот самый доктор Айболит, который приударил за бывшей. Открываю файл в почте. Посмотрим, что за доктор и есть ли у него скелеты в шкафу.

По мере того, как я читаю, настроение портится.

Скелетов в шкафу у него нет, зато есть работа буквально в нескольких станциях от этого офиса. Туда я езжу к Настьке каждый день, там сестра проходит реабилитацию. И там же работает этот Олег… его фотка, прикрепленная к делу, бесит. И страничка в соцсети бесит. И… так, что это?

Я готов поспорить на что угодно: оплата кредиткой двух билетов в театр — это не романтическая встреча с медсестричкой. Не нужно быть Шерлоком, чтобы понять, кто отправится вместе с нашим врачом.

Поддавшись внезапному, но очень сильному порыву, я тянусь к телефону. Сначала едва сдерживаю себя, чтобы не предложить бывшей взять Машку на ночь, но потом решаю не рисковать. Мы, конечно, договорились, но вдруг ей придет в голову взять дочь с собой? Или заменить театр на какой-нибудь мультик. Машку я ревную еще сильнее, чем Вишню, даже мысль, что дочь будет находиться в компании какого-то «нового папы», выводит меня из себя.

Поэтому я поступаю иначе.

— Володя… — приятный женский голос звучит весело, хоть мы с Татьяной и расстались не лучшим образом. — Я уж думала, ты не позвонишь.

— Ты долго держалась. Я позвонил.

— Слушаю тебя.

— Пойдем в театр.

Таня смеется. Она неглупая баба, понимает, что спустя столько лет тишины в эфире я вряд ли стану приглашать ее поразвлечься на выходных.

— Снова не хватает девочки к галстуку? Володя, с тобой скучно. Что мне там делать, если после ты меня даже не трахнешь? Найди себе какую-нибудь девочку. Я уже слишком стара для таких вещей.

— А если… скажем, я сделаю у тебя большой заказ? Как тебе такой подарок под елочку? Расплатишься с долгом по зарплате, и на себя останется.

— Насколько большой? — слышу в голосе неподдельный интерес.

— Вот в антракте и обсудим. Я заеду в шесть.

— Володя… я должна что-нибудь знать об этой встрече?

— Да. Там будет моя бывшая с новым приятелем.

— Вот как… что ж, два спектакля плюс заказ. Ты умеешь уговаривать, Никольский. Все будет идеально. Девочка задымится от ревности, это я тебе обещаю.

Я не уверен, что хочу ревности Ксении. Но то, что хочу ее увидеть — это однозначно.

Хотя театры — не моя страсть. Слишком мало попадалось спектаклей, в которые я безоговорочно верил. Сложно за два часа рассказать историю человеческой судьбы или заставить поверить в вечную любовь. А водевили и комедии — не мое. К слову, единственный спектакль, запомнившийся и до сих пор вспоминаемый с интересом — «Портрет Дориана Грея». И билеты на него как раз дарила жена, то ли на день рождения, то ли на Новый Год.

Сейчас это «Мастер и Маргарита», но в такие спектакли я не верю. За пару часов представить многогранную книгу? Как правило, такой спектакль — сборник флешбеков для читавших. А чаще просто пародия на хорошее произведение.

Но что мне нравится однозначно, так это атмосфера старых театров. Запах, мягкий теплый свет, скрипящий старый пол под ногами. Я бы вряд ли хотел жить и работать в такой атмосфере, но выбраться из стеклянно-бетонной коробки и оказаться в историческом центре иногда полезно.

Татьяна, как всегда, роскошна. В строгом темно-зеленом платье, идеально ухоженная, как будто пришла не на спектакль, а на торжественный прием. Совсем некстати приходит мысль, что она-то как раз куда больше мне подходит. И по возрасту, и по стервозности. Вот только совсем не привлекает, хотя определенный шарм в ней есть. А вообще, глядя на нее, я начинаю понимать, почему отец так свихнулся на своей училке. Когда вокруг вот такие вот ограненные бриллианты, очень хочется найти камушек попроще, но поинтереснее.

И я вижу его, едва мы входим в зал. Ксения как раз усаживается на свое место в пятом ряду. В темно-синем платье и колготках с цветочным узором она кажется совсем девчонкой, только яркие волосы не вяжутся с образом отличницы. Худенькая, на лице почти ни одного следа косметики, сапожки на высоком каблуке кажутся слишком тонкими для разыгравшейся зимы.

— Это она? — Татьяна замечает мой взгляд. — Какая юная.

— Она. Ей двадцать пять.

— А на вид совсем девчонка. Что мне делать?

— Ничего. — Я пожимаю плечами.

— В каком смысле? Я думала, ты взял меня, чтобы досадить ей. Я могу разыграть хороший спектакль, Вова. Очень хороший.

— Да не надо ничего играть. Просто сиди и все. Со своей женой я разберусь сам.

— Как скажешь. Так где мы сидим?

Где-где. Разумеется, рядом с ними. К счастью, желающих сходить в театр среднего пошиба в будний день не так много, чтобы я не смог добыть два билета в аккурат рядом с Вишенкой. Причем с обеих сторон, ибо два часа в темноте рядом со смазливеньким врачом не входили в планы.

— Разрешите, — Татьяна мило улыбается, проходя к нашим местам, — спасибо большое.

Ксения меня еще не узнала, но вот-вот поднимет голову. И я, к собственному неудовольствию, чувствую, как сердце бьется сильнее в нервном предвкушении. А когда это, наконец, происходит, оно и вовсе сбивается с ритма. Я смотрю в ее огромные глаза, вижу в них недоумение, смешанное с недоверием, и те долгие секунды, что протискиваюсь мимо нее, нахожусь очень близко, чувствую ее дыхание, могу протянуть руку и коснуться.

Но не касаюсь, ибо к нам приковано слишком много лишних взглядов. Впрочем, еще есть антракт, время после спектакля…

— Ты что здесь делаешь?! — шипит она — и иллюзия растворяется в воздухе.

— Пришел в театр. Кстати, знакомьтесь, Татьяна — коллега, моя подруга. Таня, это Ксения, моя жена…

— Бывшая, — подает голос врач и мне хочется открыть спектакль примитивным, но эффективным мордобоем.

— А это ее врач.

Где-то я уже этот диалог слышал…

— Тоже бывший, — добавляю я прежде, чем Олег открывает рот.

Ксения держится холодно и отстраненно, но я замечаю на ее щеках предательский румянец. И взгляды, которые она периодически бросает на безмятежную Татьяну. Кажется, мы оба излучаем столько ревности, что хватит и на остальных зрителей, и на актеров.

Олег склоняется к ней и что-то говорит. Я почти уверен, что предлагает уйти, но Вишенка качает головой и улыбается.

— С кем Маша? — спрашивает сквозь зубы.

— С… гм… няней. Новой.

— Ну, она-то хоть не бревно?

— То, что нужно.

— Рада за тебя. Жаль, что ты не можешь наслаждаться тем, что нужно, не втягивая в процесс меня. Доволен? Ты испортил мне свидание. Гордись собой, Никольский.

— Я ничего не сделал.

— Я уверена, за тобой не заржавеет.

К счастью для меня звенит последний звонок, гаснет свет — и спектакль начинается. Я равнодушно смотрю на разрисованных и наряженных актеров, изображающих то Бездомного, то Воланда, то Маргариту с — почему-то — розовыми маргаритками. Украдкой поглядываю на профиль Ксении, и размышляю. Удается ли ей следить за нитью повествования? Или она далеко, злится, психует, ругает меня при помощи всего словарного запаса?

Вряд ли она догадывается, как сегодня хороша. Как выгодно отличается от роскошной лощеной Татьяны, как играет ее молодость и сдержанность в немного пафосных театральных декорациях.

На ее ноге из-за короткой юбки выглядывает краешек цветочного узора. Соблазнительно так выглядывает, буквально заставляя протянуть руку и ладошкой коснуться прохладной кожи, спрятанной за плотным капроном.

Вишня вздрагивает так, словно ее бьет током, впивается коготками в мою руку прямо до крови. Но я успеваю сжать ее коленку, чуть склонившись к ней, вдохнуть пьянящий вишневый аромат и почти отключиться, забыть, где мы.

Давно забыта сделка с отцом, данное в ресторане обещание и сбивчивое прощание. Я хочу ее коснуться, хочу вспомнить вкус губ и не хочу видеть рядом с кем-то посторонним, почти физически ощущаю потребность увести ее как можно дальше от этого врача и вообще каждого, кто посмотрит в ее сторону.

Первый акт заканчивается, в зале зажигается свет — и в ту же секунду когти Ксюхи отпускают мою руку, а я выпрямляюсь, делая вид, что ничего не происходит. Хотя Татьяна, конечно, не дурочка, она прекрасно все видит. Но ей плевать, у нее здесь своя выгода.

— Извини меня, я на пару минут, ладно? — Ксюша улыбается Олегу.

— Ты уверена?

— Да, мне надо пару слов.

Вишенка поднимается, протискивается мимо Олега и начинает двигаться по проходу к выходу. Мне приходится последовать за ней, потому что хрупкая с виду, но довольно хваткая изящная ручка стальным хомутом обхватила мою руку.

— Идем-ка, поболтаем!

Мы выходим в холл, где миловидная девушка в каком-то дешевом платье из гипюра и килограмма страз фальшивенько играет на скрипке. Народу не очень много, поэтому можно отойти в угол, к банкеткам, и спокойно говорить.

— Ты что, издеваешься?!

— Я не могу прийти в театр?

— В тот же вечер, что и я? На соседние места? Ты из меня дуру не делай! Володя, что тебе нужно? Мы договорились!

— Мы договорились не ссориться при Маше. И, во-первых, ссоришься сейчас ты, а во-вторых Маша дома, играет с новым… новой няней и вполне счастлива и довольна жизнью.

— Ты невыносим!

Ее глаза полны ярости, щеки красные, а губы чуть обветрились на морозе, и мне хочется коснуться их языком, попробовать на вкус золотистый блеск, который так приятно пахнет. Она замечает, как я смотрю на ее губы, нервно оглядывается и зачем-то отступает на шаг.

— Зачем ты пришел? Зачем привел эту… женщину?

— Ревнуешь?

— К твоей любовнице? О, нет, я ей сочувствую. Она еще не знает, что будет, когда тебя разозлит! Но я надеюсь, ты ею хотя бы доволен? Потому что Вова, если третья баба оказывается бревном — возможно, ты просто строишь плотину?

— Ты очаровательна, когда ревнуешь Вишенка. Видишь, ты не хочешь, чтобы я был с Татьяной, а меня бесит твой хахаль. Предлагаю сделать друг другу приятное.

— Размечтался! Олег, в отличие от тебя, не сволочь!

— Да, я более чем уверен, что он прекрасный парень. Обожающий таких несчастных девчонок, как ты. Они ему интересны, пока страдают, а как перестают — доктор находит новую жертву.

— Володя, я уже попросила прощения! Я не хотела делать тебе больно, все, ты отомстил, хватит, успокойся! Чего ты от меня хочешь? Чтобы я одна была? Чтобы никого не было?! Чтобы сдохла в одиночестве, чего?!

— Тише, а то публика предпочтет наш спектакль оплаченному.

— Давай ты озвучишь мне свою цель. Конечную точку. До чего ты хочешь довести всю эту ситуацию? Потому что я уже ничего не понимаю!

Если бы я сам понимал, я бы вряд ли здесь стоял. Но алкоголик не ставит цель спиться, наркоман не записывает в планер «купить дозу». Я бы рад отказаться от бывшей, но выдержать получается всего ничего. Можно загрузить себя работой, поездками, делами, встречами, но как только рядом появится личный сорт наркотика, мозг отключается, а сила воли машет на прощание рукой. Когда я хочу ее видеть, разум бессилен. Включаются какие-то совершенно другие чувства, в которых я не могу и не хочу разбираться.

— Ну? — Она выжидающе смотрит. — Я жду.

— Не хочу, чтобы ты была с ним.

Ксюша недоверчиво смеется. Звонко, как будто я рассказал ей анекдот.

— Ты теперь будешь выбирать, с кем мне встречаться? А сам что? Есть в твоем окружении женщина, с которой ты не спал? Или как там… хороший ключ открывает все замки, а замок, открывающийся любым ключом — плохой замок? Почему я не имею права на личную жизнь? Мир не ограничивается тобой, Никольский!

— Мне нравится, что у тебя никого, кроме меня, никогда не было, — усмехаюсь я.

И не нравится мысль, что сегодня — та ночь, когда все изменится. Меня бесит этот докторишка. Бесит картинка в голове, на которой он стягивает с Ксении платье и трахает ее на этом идиотском скрипящем диване. Или не на этом, но на таком же убогом. Что она в нем нашла? Он и десятой части того уровня жизни, к которому Вишня привыкла, обеспечить не может.

А потом в мой мир врывается беспощадная едкая реплика, от которой кровь вскипает мгновенно.

— С чего ты взял, что не было? — Бывшая холодно смотрит.

— Прости?

— А что, только тебе можно было развлекаться и гулять? Не думал, что пока ты там культивировал свои страдашки, я искала того, кому не плевать на женщину в постели?

Смотрю ей в глаза, пытаюсь понять, серьезно она это или пытается больнее меня уколоть. И, что самое мерзкое, понятия не имею! Не могу прочитать ответ, не могу с легкостью небрежно отбросить зародившееся сомнение. Я плохо помню Ксюшу в своей жизни за несколько лет до развода. Могла ли она от тоски и скуки упасть в чужие объятия?

Кажется, она сама испугалась того, что ляпнула, только неясно, почему. Потому что не собиралась открывать мне эту правду или потому что не собиралась так бездумно врать?

— Может, и Машка тогда не моя? — хрипло интересуюсь.

Мне нужно развернуться и уйти, потому что она, блядь, права. Не надо было приходить, мы договорились, я сказал «прощай».

— Понятия не имею. Ты же тест не сделал.

Да. Не сделал. Хотя друзья хором, как один, советовали, принципиально не веря в верность женщины. Но я вообще не думал о потенциальной измене жены. Зато думал о том, что снова лишиться ребенка не смогу. Что вот пять лет я был папой, что Машка росла у меня на глазах, делала первые шаги, говорила первые слова, радовалась мне, болела, рисовала открытки на праздники, спала у меня, выпрашивала собаку. И вдруг узнать, что это совсем не моя дочь? И что, вычеркнуть ее из жизни, остаться в гордом одиночестве?

— Да и плевать, — хрипло говорю я.

А затем вырывается фраза, которую я не собираюсь говорить. Которую хотел бы забыть навсегда.

— Лучше чужой живой ребенок, чем мертвый свой.

Краска сходит с лица Ксении, а я разворачиваюсь, чтобы уйти. Гори оно все огнем, я больше не могу. Я злюсь, видя ее с другим, но не могу предложить альтернативу. Не смогу вечно отгонять от бывшей мужчин, не хочу думать о ней каждую минуту. Хочу стереть память, снова ее возненавидеть. Только за что?

— Володь… подожди!

Она оббегает меня, вынуждая остановиться, с ужасом пытается заглянуть в глаза.

— Ты сейчас о чем? Вов… не слушай меня! Я идиотка, я разозлилась, ну, прости! Ты меня из себя выводишь, я так не могу… ну чья она еще может быть? Она же твоя копия… почему ты сказал про мертвого ребенка? Ты ведь не просто так сказал, я видела, я заметила…

Смотрю на нее и невольно замечаю, что на нас уже начинают поглядывать.

— Возвращайся к нему.

— Я никуда не пойду, пока ты не ответишь на мой вопрос!

Нахрен я сюда пришел? Зачем опять поддался желанию ее увидеть? Зачем лезу в прошлое, зачем втягиваю ее туда? Оно мое, оно как клеймо, я его заслужил, а эта девчонка с вишневыми волосами — из другого мира. Который мне не положен, на который я смотрю и выворачиваюсь наизнанку. Который ненавижу… просто потому что он мне недоступен.

— Что ты имел в виду?

— Она была беременна. Иванченко. Родила мальчика. Он умер. Все.

— У Даши был выкидыш? — Ксюша стоит, открыв рот, с выражением шока на лице.

— Нет. Не выкидыш. Она родила недоношенного ребенка… Диму. Он умер в реанимации.

— Когда?

— Месяцев на девять-десять раньше Машки.

— Я не знала… почему я не знала? Почему я не видела? Это… это было тогда, когда ты уехал к отцу, да? А я ничего не поняла. И обиделась, что ты не стал со мной говорить вечером и… почему ты не рассказал?

Я захожу домой. В нос ударяет сладкий запах кофе, один из тех сортов, что берет жена для себя и посиделок с подружками. Мне кажется, я пьян в дребезги, хотя на самом деле во мне ни капли алкоголя. Я не смог вести машину, вызвал водителя, и сейчас слегка ведет, приходится держаться за косяк, расшнуровывая ботинки.

В голову лезет какая-то дурь. Я не могу не думать о сыне. Фантазии о том, каким бы он стал мешаются с безумными теориями о душах и смерти. Иногда мне кажется, я слышу детский плач, а иногда в ушах стоит противный писк медицинской аппаратуры.

Дима… Димка. У него не будет могилы, не будет похорон. Я не имею права решать судьбу тела собственного сына, а Дашке он не нужен, она ненавидит меня и одна мысль о том, чтобы оплакивать моего ребенка, сейчас ей противна.

Я на всю жизнь запомню, как он выглядел. Это странное ощущение… вот этот крошечный комочек — продолжение тебя, маленький человек. Вот он смотрит и видит папу, одного из двух самых главных людей на всем белом свете. Наверное, какой-то частью пока еще неразвитого сознания, во многом инстинктивно, ребенок чувствует, что родители защитят, родители помогут, рядом с ними хорошо и спокойно.

А потом отец уходит. И все заканчивается — и тебя не существует, а последнее, что ты чувствуешь, это как папа ушел и оставил тебя наедине со смертью.

Блядь. Это какой-то бред воспаленного сознания.

Жена сидит в гостиной, читает какой-то журнал. Они с Дашей удивительно разные. Больше всего на свете я хочу, чтобы Ксюха сейчас улыбнулась и сказала, что все нормально. Что мир еще стоит на месте, что наступит рассвет, и утро, а в нем — свежий кофе. И если так подождать несколько лет, то, может, станет полегче.

Ксюша слышит, как я вхожу, но не поднимает головы, только равнодушно хмыкает.

— А я думала, ты принципиально избегаешь дом.

Опускаюсь в кресло и тру глаза. Врач в больнице, когда подписывал счета на оплату, сочувственно говорил «Поплачьте, это нормально, вам станет легче. Ему было не больно». А мне хотелось его придушить, потому что я понятия не имел, что такое раздирающая изнутри боль, меня не учили ее испытывать, а слезы остались где-то в далеком детстве.

— Ты пропустил ужин. Эльвира расстроилась. Она старалась, между прочим.

— Я задержался.

— Не сомневаюсь.

— Мне плохо, Ксюх… очень…

— Выпей таблетку. — Она поднимается и бросает на диван журнал. — Зачем ты вообще женился, если тебе так плохо возвращаться домой? Я сижу, как идиотка, пытаясь делать вид, что у нас все нормально, а ты пьешь с друзьями и еще жалуешься, что тебе плохо? Я иду спать. В гостевую спальню. Можешь пить дальше, Вова, только посмотри на своего отца — это плохо кончается.

— Да. Ты права. Все это плохо кончается. Хэппи энд не предусмотрен.

Говорят, что если тебя незаслуженно в чем-то обвинили — пойди и заслужи. Поэтому я бреду к бару и даже не вижу, какую бутылку из него беру. Дом погружается в темноту. Единственное, чего я хочу — отключиться и не слышать проклятый, едва уловимый, детский плач.

Мы смотрим друг на друга, и я готов поклясться, что вспоминаем один и тот же вечер. Я не хотел, чтобы она когда-нибудь узнала, я надежно запер воспоминания, сделав вид, будто ребенка никогда не существовало. Будто я всего лишь напился вечером с друзьями и не пришел к ужину. Потом уехал к отцу. А потом вернулся — и мы помирились, буквально через некоторое время узнав, что скоро у нас будет ребенок.

У отца я думал о том, чтобы развестись. А потом решил, что ребенок от Ксюши поможет забыть не случившегося сына. И что стоит хотя бы попробовать создать видимость семьи — таких примеров ведь много…

— Я… я пойду, прости. — Ксюша смотрит с сожалением, смешанным с болью.

Я не знаю, больно ей от того, что у меня был сын, о котором она ничего не знала, или же Вишенка, как и я зачастую, все трагедии примеряет на себя, представляя Машку тем самым ребенком, не пережившим даже первых суток.

Но в последний момент я хватаю ее за руку и притягиваю к себе.

— Погоди… — Голос хриплый, слушается плохо. — Поцелуй меня…

— Нет…

Слабая попытка вырваться пресекается на корню, я запускаю пальцы в ее мягкие волосы, целую, наконец-то пробуя на вкус губы, пахнущие сладким блеском. Две слезинки проливаются на щеки, поцелуй становится соленым. Ксюша обнимает меня за шею, гладит волосы, отвечает на поцелуй — и мир вокруг стремительно меняется, превращаясь в иллюзию.

Сейчас я снова в том вечере, когда в полумраке гостиной на диване сидит жена. Только вместо раздражения и злости я чувствую, как накрывает нежностью, как стальные тиски разжимаются. Я сжимаю в руках тонкую талию, чувствую, как бьется ее сердце, а сам больше всего на свете хочу закрыть глаза, прижать жену к себе и отключиться.

А потом проснуться в идеальном мире. Где у нас двое здоровых детей, две собаки, домик на теплом побережье и вот такие поцелуи. В любой момент, когда становится слишком херово, просто заключаешь ее в объятия и наслаждаешься нежностью, которую на тебя вываливают. Которой тебя никто не учил.

Я с сожалением отрываюсь от ее губ, просто потому что больше не хватает воздуха. Слышу ее жалобный тихий всхлип и готов снова поцеловать, а потом увезти куда-нибудь подальше и продлить иллюзию.

Но, едва Вишенка отступает на пару шагов, я краем глаза вижу движение, а потом… получаю сильный удар в челюсть, от которого отшатываюсь на добрый метр назад.

Совершенно некстати разбирает смех, но я пытаюсь сдержаться, потому что оказывается, у этого интеллигента в халате все-таки есть яйца. По крайней мере, осуждать его за то, что двинул в челюсть мужику, облапавшему его девчонку, нельзя. Зато можно двинуть в ответ, потому что это не его девчонка.

На моем пути неожиданным мини-ураганом встает Ксюха. Жаль, что я не вижу ее лица, зато могу рассмотреть худенькую спинку и аппетитную попу, обтянутую платьем.

— Олег, стой! Хватит!

Судя по виду, Олегу не хватило и, как только он поймет, как отодвинуть с дороги Вишенку, пойдет на второй круг. Что ж, я совсем не против выяснить, чья челюсть крепче. Главное не перестараться… и елку не уронить, на кой хрен в театре такая огромная елка? Нормальные люди подраться толком не могут.

— Хватит, я сказала! — неожиданно твердо говорит Ксения. — Не здесь! Идите на мороз и там развлекайтесь! Сюда люди пришли на спектакль, а не в цирк!

— Но клоуны все равно приперлись, — не могу удержаться я.

— Ты можешь помолчать? — интересуется бывшая.

Иногда могу. Но не в такие моменты, это, может, и нехорошо, но выше моих сил.

К нам уже спешит охранник, а это значит, что драки не будет. Мне везет, что публика сплошь интеллигентная, никто не снимает нас на мобилы, а большая часть уже ушла в зал. А еще везет, что охранник, видя, как я вытираю кровь с губы, обращается к Олегу.

— Покиньте, пожалуйста, помещение, или я буду вынужден вызвать полицию.

Врач бросает на меня презрительный взгляд.

— Ладно. Ладно. Оставайся с ним, раз ты его грудью готова закрывать. Счастливого пути.

Под чутким руководством охранника он забирает из гардероба куртку и напоследок громко хлопает дверью. Бабушка, что сидит у дверей в зал, косится на нас с любопытством и ожиданием, но я не собираюсь досматривать эту муть. Я жду, что сейчас скажет Ксения, потому что сам не знаю, что говорить, а она обычно какие-то слова да находит.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Я сдохну в одиночестве, собирая крохотную пенсию на леденец для внуков, которых буду видеть раз в год. Да. Поздравляю, Никольский, это победа!

— Не я вообще-то устроил драку в театре.

Она вдруг морщится, прикладывает пальцы к виску и — возможно, мне кажется — слегка пошатывается.

— Что с тобой? Ты болеешь?

— Нет.

— Беременна?

— Нет. Я не ела с утра. Но даже если бы была беременна, тебе бы не сказала. Иди к своей Татьяне. А я в буфет.

Здесь отвратный буфет: длинное помещение, больше напоминающее какой-то коридор, ряд круглых столиков с невообразимо затасканными диванами и прилавок, на котором нехитрое меню: бутерброды с икрой, бутерброды с колбасой, несколько видов каких-то пирожных и — пожалуй, единственное, что привлекает внимание — мороженое, которое прямо при тебе окунают в шоколадную глазурь.

Я бы с куда большим удовольствием поужинал в каком-нибудь ресторанчике, но, если предложу это Вишенке, то поужинаю… в гордом одиночестве. А она голодная потащится на метро. И вообще, какого хрена она не ест? Я думал, у нее все нормально с заказами. Хотя нет, я не думал, я, мать ее, знал, что у нее все нормально с заказами.

— Сядь, — говорю ей, оттесняя от прилавка.

— Сам сядь.

— Ксюха, не зли меня, сядь и жди еду. Давай, не надо устраивать сцены, когда мужик хочет тебя накормить. Что ты будешь?

— Бутерброд. С икрой. Три! — почти рявкает она и, чеканя шаг, идет к одному из столиков, где и сидит, надув губы, пока я делаю заказ.

— Два кофе, один с молоком, второй без, оба без сахара. Четыре бутерброда с икрой, один с ветчиной и мороженое.

— Одно?

— Одно. Сдачи не надо. И принесите вон за тот столик.

— Мужчина-а-а, мы не официа-а-анты.

— А кто вы, бля? Буфетье? Буфет-менеджеры? Буфетчендайзеры? Ладно, сам отнесу. Тогда сдача отменяется, давай сюда. А еще лучше по безналу.

Лицо буфетчицы багровеет. И чаевые отменились, и леваком не сделать. А я беру поднос с едой и несу его к столику, попутно размышляя, что если вдруг совсем припрет, пойду в официанты. Хрен у меня кто уйдет не заплатив.

Удовольствие, с которым Ксюша вгрызается в бутерброд, заметно невооруженным глазом. Я не голоден, но при виде нее чувствую, что тоже не прочь что-нибудь перекусить, даже если это «что-нибудь» — всего лишь кусок хлеба и тоненький слой красной икры.

— Значит, ребенок, — медленно произносит она, жуя. Смотрит в одну точку и задумчиво проводит кончиком пальца по ободку пластиковой кружки с кофе. — И что бы ты сделал, если бы он остался жив?

— Я не знаю, Ксюх. О чем ты думаешь, когда Маша болеет? Уж точно ни о чем, кроме нее. Сейчас я могу тебе придумать сотню вариантов, но как бы поступил, я не знаю. Если бы Даша умерла, наверное, попробовал тебе рассказать и… не знаю. Может…

Она вскидывает голову.

— Может что? Может, мы бы его воспитали, как своего? Вместе с Машей? Ребенка от любовницы, с которой ты за моей спиной… потрясающе! Или что, скажешь, что это было до меня, и потому ты святой?

Кошусь на буфетчицу, которая от любопытства скоро перевалится через прилавок. К счастью, она слишком далеко от нас, поэтому есть шанс, что в случае такой неприятности нас не засыплет икрой, хлебом и обломками деревянной стойки.

— Это было не до тебя. Мы с Дашей познакомились, когда мы только пару раз сходили на свидание.

— И что же ты тогда не женился?

— Я предлагал. Даша отказалась, твой отец заплатил ей и припугнул, чтобы уехала из города. Я хотел на ней жениться, она отказалась, и…

— И ты женился на мне.

— После свадьбы я к ней не прикасался.

— Мне полегчало.

— Я не святой. Далеко не святой. И было всякое. Но с Дашей все кончилось в тот момент, когда умер Димка. Дашка не заслуживала такой смерти, я сначала думал, она просто окончательно поехала крышей и снова сбежала, а потом ее нашли… и твой отец признался, что он ее убил, когда я припер его к стенке. Оказалось сложно отделить тебя от него. Он часто прикрывался твоим именем, любовью к тебе.

— Зачем он оплачивал Даше билеты и отель? Да еще и на фейковое имя?

— Что?

Фейковое имя? Отель? Я не видел Иванченко последние несколько месяцев перед ее исчезновением, не слышал, а в соцсети и диалоги с ней не заходил, от одной мысли, что снова придется во все это окунуться, становилось тошно.

— Она сменила имя на Азалию Коваль. И в распечатках кредитки я нашла инфу о том, что папа оплачивал ей билеты в Прагу и отель. За несколько месяцев до исчезновения. Я думала, ты знаешь, зачем.

— Нет. Не знаю.

Она вдруг кладет недоеденный бутерброд на тарелку, закрывает лицо руками и жалобно всхлипывает. А пока я пытаюсь сообразить, что происходит, поворачивается и больно бьет меня по плечу.

— Смерть ребенка! — сквозь слезы рычит Ксюха. — Ты пережил смерть ребенка! Ничего мне не сказал! И отобрал у меня Машу! Как?! Ты забыл, что почувствовал? Хотел, чтобы я почувствовала то же самое?!

Я сгребаю ее в объятия, укрывая от любопытных взглядов буфетчиц, которые словно размножаются прямо за стойкой и уже не скрываясь пялятся на нас. Одна даже с аппетитом жует бутерброд, явно наслаждаясь сериалом в реальности.

Получаю еще несколько ощутимых ударов по груди, а потом Вишенка просто плачет у меня на руках, прямо как Машка. Только у Машки беды еще детские, а у этой девочки взрослости через край.

— Ксюш…

— Что? Скажешь, что ты передумал? Что изменил свое мнение?

— Скажу.

— Тогда признай, что забрать Машу было ошибкой! Что тебя не радовала моя разлука с ней! Что ты ошибся!

— Да. Я ошибся. Так делать было нельзя.

— И что же заставило тебе передумать? — Голос звучит глухо, ибо я крепко сжимаю ее в объятиях и чувствую горячее дыхание рядом с плечом.

— Маша. Я думал, она тебя забудет. А она не забыла, любит. А потом одна сволочь сказала, что Машу бросила мама, и меня выбесило.

— Кто сказал?!

— Да неважно. Она уже пожалела. Просто… я не знаю, как это объяснить. Иррациональное чувство. Сильное. Очень сильное. Мне хотелось вычеркнуть из жизни все, что связывало с твоим отцом, с тобой, с Иванченко. Я почему-то думал, что едва все случится, мы с Машкой заживем счастливо и спокойно.

— Получилось?

— Неа. Получилось еще хреновее.

— Дурак.

— Да, наверное. Из-за меня часто страдают люди вокруг. Сын не прожил и пары часов, бывшую девушку убили, сестра потеряла зрение и карьеру. Иногда я думаю, что лучше отдать тебе Машку, пока не случилось беды. Только не могу себя заставить от нее отказаться, хотя и знаю, что однажды она заплатит по моим счетам.

— Не говори так.

— Выбери с ней платье на утренник. Она только о нем и говорит. Хочет платье, корону со снежинками и волшебную палочку. Подберешь?

— Угу.

Я готов так сидеть бесконечно долго, слушать ее дыхание сквозь заложенный от слез нос, указательным пальцем будто между делом поглаживать коленку и вдыхать запах. Запах, от которого будто переносишься куда-то далеко, в теплое приятное место.

В креманке лежит эскимо, от которого я с удовольствием откусываю кусочек.

— Ты что, мое мороженое жрешь? — тут же поднимает голову Ксюха.

— Да я откусил просто. На.

Сую ей под нос лакомство, но она морщится.

— Ты его облизал!

— Не облизал, а откусил, сбоку! Вот, вторая половина девственно чистая. Да и какая разница? Ты со мной целовалась, там куда больше слюней, чем на укушенном мороженом.

— Ага, целовалась… на глазах всего театра, Олега и твоей этой… коллеги.

— Хочешь, я ему позвоню?

— Пригласишь досмотреть спектакль?

— Расскажу, о чем мы говорили и что я тебя поцеловал. Дам дружеский совет пригласить тебя куда-нибудь еще раз и постараюсь не перекусить провод и не сломать ему обе ноги.

— Нет уж. Не надо никому звонить. Я вас потом по моргам опознавать не собираюсь. Я сама с ним поговорю. А ты поговори со своей Татьяной. Ей, так-то, тоже мало приятного сидеть в одиночестве.

Я машу рукой, а Ксюша высвобождается из моих рук — к великому сожалению.

— У нее праздничное агентство, я обещал ей заказ на корпоратив, если она придет со мной.

— Тогда отвези меня домой. Я хочу спать и… мне надо осмыслить новую информацию. Разузнай, если что-то сможешь, об Азалии Коваль. Почему Иванченко сменила имя и как с ней связан мой отец… помимо патологического желания любыми способами разобраться с обидчицей дочери.

— Ты уверена, что хочешь знать?

Ксюша тяжело вздыхает, и мне становится ее жалко. Знакомое чувство: когда привычный мир рушится, а ты стоишь на руинах и понятия не имеешь, что делать дальше.

— Уверена. Выясни.

— Хорошо. Идем. (3303c)

Она залпом допивает остывший растворимый кофе и морщится. А потом я слышу то, чего услышать совсем не жду.

— Мне жаль твоего сына. И… я тоже не знаю, как бы поступила, если бы Даша умерла.

А я, кажется, знаю. Это так странно: вместо нарисованного больным воображением образа видеть совершенно незнакомую девчонку.