Глава тринадцатая

Владимир

Я не знаю, зачем у нее остался. Просто согласился с идиотскими аргументами о том, что ночью ехать опасно, что в таком состоянии за руль нельзя. Согласился, потому что захотелось, потому что Машка уснула, потому что вдруг стало интересно, как живет теперь бывшая и еще потому что дома я бы свихнулся, пытаясь понять, что стало с сестрой, что я упустил в ее жизни.

Моя Настька сейчас одна, в темноте, в операционной, борется за жизнь, а я лежу в крошечной хрущевке на старом, едва живом, диване и смотрю, как бывшая спит, положив руки на стол. А рядом сопит дочь, жмется ко мне под одеялом и обнимает любимого динозавра.

Произошедшее с Настасьей выбило из колеи. Я не могу не думать о Машке, о том, как она повзрослеет, как появятся тайны от меня, переживания. Если и дочь вот так, не найдя поддержки, возьмет в машину и окажется на волоске от смерти?

Мы все привыкли, что Настя — единственный человек в семье, который знает, чего хочет от жизни. Отец мучается со своей училкой, Даня вообще неясно, чем занят и чего хочет от жизни, а у меня — одни осколки вместо жизни, которая должна быть. И только Настька, красивая, талантливая, яркая Настька казалась нам всем якорем, держащим Никольских вместе. Наверное, мы слишком увлеклись своими страданиями и пороками, не заметив, как Настька нуждалась в помощи. И что с того, что мы сейчас даем ей самую лучшую… но уже медицинскую?

Я не хочу думать, что сестра умрет, заставляю себя загнать мысли так глубоко, как могу. Но где-то внутри свербит мерзкая мысль, что это случится, что мироздание не просто так отбирает у меня любимых людей. Любимых детей… может, я этого и заслуживаю.

Но спать сидя — все равно перебор.

Поднимаюсь, подхожу к бывшей и осторожно касаюсь плеча. Никакой реакции, только прерывистый вздох — и продолжается сладкий сон. На экране наполовину сделанная работа, естественно, не сохраненная. Случись какой перебой с электричеством — несколько часов вылетят в трубу.

Она еще совсем неопытная. Хоть и живет одна уже много недель, еще не знает, какие подставы делает техника на работе и как опасно не сохранять промежуточные результаты. Однажды этот урок она получит… но хрен с ним, не сегодня. Сохраняю файл на рабочий стол.

Ксюха легкая, почти как Машка. Интересно, она ест хоть что-то? Хотя ведь научилась готовить. Первое, что удивило, когда я вошел — аппетитные запахи, разносящиеся по квартире. А потом вкус жареной картошки, который я уже успел забыть. Которую ел всего пару раз, оставаясь у Даши. Только она ее вечно сжигала, эту картошку, до едва пережевывающихся ломтей. А сегодня, после того, как за весь день я выпил всего пару чашек кофе в больничном автомате, показалось, что это самое вкусное блюдо, которое я ел.

Кладу Ксюшу рядом с Машкой, в серединку. Она почти не занимает места, хотя, конечно, втроем тесновато. Но если повернуть бывшую так, чтобы она обнимала меня, как ту дурацкую длинную подушку для беременных, то места вполне хватает. И плевать, что такая близость рождает совсем не невинные желания.

Я ловлю себя на мысли, что соскучился по вишневому запаху, ярким волосам и полным сочным губкам, к которым так и тянет прикоснуться.

— Знала бы ты, на что я тебя променял, Вишенка… — негромко хмыкаю, вспоминая то утро, когда решил отпустить ее.

Отец предложил хорошую сделку. Он убирает с моего пути Царева, а я разрываю отношения с бывшей женой раз и навсегда, оставляя ей пару дней в неделю для Маши.

— Ну, все, Вовка, хватит. Девка за отца не отвечает, а за слова ты ее достаточно наказал. Отпусти девчонку. Она Машкина мать. Машка ее любит. Ты мне скажи, ты хоть на минуту верил в то, что говорил? Что Ксения такая ужасная и страшная мать, недостойная встреч с дочерью? Сам ведь знаешь, что нет. Ребенка не мучай, себя не мучай. Отпусти ее. Она уже в кардиологии лежала. А если что случится? Ты себе простишь? Кто Машке объяснит, почему мамы нет?

И я отпустил. Стиснув зубы, зарывшись в работу, оставив на сон по пять часов в сутки, заставил себя забыть об ее существовании, забыть вкус губ, забыть вишневый запах, огромные глаза, забыть, как входил в нее, как она стонала подо мной, как царапалась и кусалась, кончая в моих руках. Обо всем забыть, оставить только номер в «вайбере» и…

И воспоминания о прощании. Заткнул мерзенький голосок внутри, твердящий, что ТАК не прощаются, что надолго меня не хватит. Хотя, на самом деле, я надеялся, она придет сама. Найдет какой-нибудь повод или не справится с самостоятельной жизнью. Придет за помощью, попросит денег… как будто непонятно, что она скорее будет питаться водой из-под крана, чем пойдет просить у меня.

Я запретил себе думать о ней, интересоваться ей. Даже не знал, что в тот же день ее уволили из ресторана, а сейчас лежу, и меня это бесит. Она работала до сбитых ног, а ее уволили за разговор с мужем? В задницу этот ресторан, через пару недель от него не останется даже вывески.

Бывшая принимает меня за подушку. Или просто пригревается и засыпает крепче. Вжимается носом в плечо, закидывает ногу, рукой в поисках конца «подушки» проводит по животу — и все сводит от желания. Оно все еще сексуальное, конечно, я ее хочу в этой идиотской пижаме, в крошечной убогой квартирке, но еще я хочу, чтобы они с Машкой были как можно ближе, чтобы я слышал их дыхания, видел подрагивающие ресницы.

Они похожи. Очень похожи, Машка — маленькая копия матери. Те же пушистые ресницы, полные губы, еще детские, не сформировавшиеся, но стоит дочери повзрослеть — и ее привлекательность станет моей головной болью.

Я не знаю, осталась ли ненависть к ней. Не могу понять, образ Дашки с каждым днем теряет четкость. Она все еще где-то там, в воспоминаниях, мучает и медленно меня убивает, но теперь не на первом плане.

Персональный ад начался тогда, когда Даша обвинила меня в смерти Димы. В том, что не нашел для него врача, что не вытащил, не выходил, что у него даже не было могилы, что спрятал от всех, как позорную неудачу. Что женился на другой, и Димка был бы жив, родись он в полной семье.

Все это дурь поехавшей на почве сложных родов девчонки, но блядь, как же она вымотала мне нервы!

Несколько лет я начинал утро с ее письма в почте. Несколько лет каждый день слушал ее рыдания в трубке. Годы постоянной ненависти, ночных смсок, пьяных истерик. Однажды она подбросила мертвую собаку на порог дома и, если бы я по чистой случайности не вышел с утра покурить, ее бы нашла Ксюха — она всегда вставала еще до прихода прислуги. А еще как-то раз Даша подкараулила Машку, когда воспитатели повели их группу в цирк. Я думал, убью ее… я никогда так не кричал не женщину, которая когда-то была самой любимой, а превратилась в монстра, в личный кошмар, от которого не было передышки.

А потом Даша просто исчезла. Сменила имя, куда-то уехала, присылала мне свои счастливые фотки. Однажды перестала присылать… и выходить в сеть. А потом, много месяцев спустя, ее нашли мертвой, и я ненавидел себя за облегчение, которые испытываю. И сожалел о том, что девчонка, в которую я влюбился когда-то, мертва. Хотя, наверное, она умерла очень давно, когда решила меня бросить.

А может, ее не существовало.

Не смогу уснуть, пока не получу смску о конце операции. Почему так долго?! Часть меня мысленно приближает момент конца неизвестности, а другая уговаривает себя, что долго — значит, работают. Счастливые концы не случаются быстро, а несчастливые, как правило, скоротечны.

Наконец вибросигнал оповещает о сообщении от отца.

«Жить будет. В реанимации. Зрение, скорее всего, не вернется».

Мне хочется выть. Я осторожно снимаю с себя Ксюшу, кладу ее на диван, и натягиваю куртку прямо на голое тело. Где-то в кармане должны быть сигареты. Я не знаю, где у Ксюхи ключи, но шум замка ее разбудит. Дальше подъезда я не уйду, но мне жизненно необходимо немного воздуха.

Сердце колотится в рваном ритме. Опираюсь на доску объявлений, и пытаюсь прийти в себя, но мир вокруг превращается в мрачный калейдоскоп. На то, чтобы выть сил нет. Биться головой о стену уже поздно.

Получил? Скажи спасибо, что Машка еще с тобой. Давай, пиши еще одно имя на надгробии, потому что без зрения Настька все равно что мертва, это убьет ее. Может, не сразу, может, она поборется, но как это — в один миг из подающей надежды спортсменки превратиться в незрячую девочку?

Блядь. Ненавижу. Себя. Мир. Зажигалку, никак не срабатывающую.

— Володь… — слышу тихий испуганный голос.

Бывшая стоит у двери подъезда. Все в той же пижаме, только наспех закутавшаяся в куртку. В глазах — даже в темноте видно — страх.

— Ты про операцию узнал? Что там? Как Настенька?

— Жива. В реанимации.

Я не хочу произносить это вслух, мне кажется, слова прозвучат приговором.

— Зрение не восстановили.

— Настька… маленькая моя.

Она гладит меня по рукаву, как будто я ребенок, уронивший мороженое на асфальт. Или как будто боится подойти ближе, а я… хочу, чтобы подошла. Хочу, чтобы обняла и самому тошно от этого желания. Прискакал, как только стало хреново. Картошечкой ему, блядь, запахло.

— Из-за меня, да?

Я не планировал этого спрашивать. Вырывается само, вместе с дымом от сигареты.

— Настька за меня платит. За то, что я делал. И делаю.

— Вов…

— Скажешь, нет?

— Нет. Не бывает чего-то «из-за кого-то». Просто иногда плохое случается. Вот так раз — и случается, и ты ищешь причины, пытаешься найти ответ. Иногда он находится, а иногда его просто нет. Она жива, Володь. Она все еще наша Настасья. Да, она не выиграет Олимпиаду, да, больше не будет кататься под какую-нибудь «Кармен», вряд ли встанет на лед, но она Настя, та самая девочка, которая тебя обожает. Ей надо будет помочь, потому что это не конец, это ступенька, ее придется перешагнуть, так или иначе.

Делает шаг, неуверенный такой, осторожный. Не выдерживаю и привлекаю ее к себе, утыкаюсь носом в вишневые волосы. Беги от меня, беги, Ксюха, потому что нельзя жить рядом с демоном и не обжечься. Беги, Вишня, забирай Машку — и беги, потому что лучше сдохнуть в одиночестве, чем ждать, кому еще придется расплатиться с Вселенной жизнью или здоровьем.

— Все будет хорошо, — тихо говорит она. — Настя сильная. И у нее есть ты. Поверь мне, с тобой не страшно. Я знаю.

Она замерзла, дрожит в моих руках. Надо возвращаться к Маше, если проснется и не найдет никого рядом в незнакомой квартире, испугается. Сигарета давно валяется, потухшая, на крыльце. До рассвета еще долго, на черном небе ни единой звездочки.

— Идем домой. Поспишь немного.

Мы возвращаемся в теплую квартиру. Я бы выпил, вряд ли получится уснуть, но хочется согреться и не хочется оставаться одному. А Ксюша забирается под одеяло, только ложится к стене, так, чтобы Маша оказалась между нами. Не хочет спать рядом со мной? Или боится, что дочь во сне ударится о стенку?

Когда я ложусь, диван жалобно скрипит под моим весом. Совершенно не к месту приходит глупая мысль, что если мы его сломаем — придется купить новый… побольше.

Мы смотрим на спящую Машку, и каждый тянется к ней, чтобы прикоснуться, убедиться, что все в порядке. Как когда-то в детстве, когда Ксюха в какой-то книжке вычитала про СВДС и накрутила даже меня. Мы тогда по разу в час просыпались, чтобы убедиться, что Машка дышит и спокойно спит.

— Я иногда думаю, — тихо говорит Ксюха, — вот она подрастет. У нее появятся переживания, страдания, обиды. Достаточно ли я хорошая мать, чтобы она пришла ко мне со своей бедой?

— Кажется, мы не узнаем, пока не проверим.

Машка ворочается во сне, и я кладу руку ей на живот — обычно это ее успокаивает. Чувство, что папа рядом, не даст в обиду, согреет и успокоит. То же самое делает Ксюха — и наши руки встречаются. Она словно обжигается, отдергивает руку, будто не уверена, что я позволю ей коснуться ребенка. А мне хочется снова ощутить ее прохладную ладошку на своей руке.

***

Утром я размышляю над важным, я бы сказал, философским, вопросом. Как люди, живущие в таких квартирах с детьми, умудряются этих самых детей делать?

У меня в руках спящая красивая девчонка. Которую я, безусловно, хочу. До боли хочу, аж руки трясутся. Уже мысленно снимаю с нее идиотскую пижаму, сажаю на член и медленно, пока не успела окончательно проснуться, довожу до оргазма. А уж потом — кофе, завтрак, сборы на работу и так далее. Сейчас она беззащитна, как маленький зверек спит, закрыв лицо ладонью, прижимается ко мне в поисках тепла и не понимает, на каком тонком волоске от страстного утра сейчас висит.

И имя этому волоску — Маша.

Нет, ну я так не могу. Мне нужна моя отдельная комната с замком, большая кровать, которая не скрипит и не грозит схлопнуться посреди процесса и занятый няней ребенок. Или не занятый няней, но спящий в своей (тоже, бля, отдельной!) комнате.

Поселите меня в хрущевку, поставьте скрытую камеру — и это шоу заработает миллионы.

Ксюша просыпается, удивленно смотрит на меня и зевает.

— А где Машка?

— На кухне, ест хлопья с молоком. А ты чувствуешь, как я тебя хочу?

— Ванная к твоим услугам.

— Серьезно? — Я с недоверием на нее смотрю. — Мне кажется, мы вдвоем там не поместимся, но попробовать…

Вишенка хихикает, и сон окончательно с нее слетает.

— Вообще я про холодный душ. Ты что, всерьез собрался приставать ко мне, когда на кухне твой ребенок лопает хлопья и в любой момент может прибежать делиться прекрасным?

— Я размышлял над этим все утро.

— Не трать время. Ванная — в твоем распоряжении.

Приходится выпустить бывшую из объятий, испытав напоследок — пока она через меня перелезает — очередной болезненный всплеск желания.

— Ты повезешь Машу в сад?

— Да. У них сегодня репетиция чего-то там новогоднего. Отвезу ее и поеду в больницу.

Иду в душ, хотя избавиться от навязчивых мыслей о сексе помогает совсем не холодная вода, а неуемная фантазия. В ней теперь очень часто хозяйничает Ксюха. Не могу сказать, что меня это не напрягает. Я думал, что месяц с лишним охладил меня, и фантазии о бывшей жене выветрились из головы. Но стоило очутиться с ней в одной постели — и я снова не могу перестать вспоминать ночь в спа или быстрый, но чувственный секс в ресторане.

Выходя из ванной, проверяю Машку. Она все еще вздыхает над хлопьями. Маленький совеныш, совсем не умеет просыпаться в такую рань. Готова уснуть прямо в тарелке, особенно, если никто не подгоняет и не стоит над душой.

Проходя по коридору, я слышу голос Ксюхи. По-моему, она говорит по телефону, и я невольно прислушиваюсь.

— Да. Нет, сегодня Маша ночевала. Да, это радует. Спасибо. Нет, слушай, не лучшее время для свиданий. Давай на следующей неделе, хорошо? Мне нужно прийти в себя, навестить Настю и доделать кое-какую работу. Да, театр — это отлично. Хорошо, буду ждать. До встречи.

Внутри я бешусь, но внешне спокоен. Свидание? С кем это у нее свидание? Тот смазливенький доктор далеко, а с кем еще она могла познакомиться? Меня бесит мысль о том, что на следующей неделе бывшая пойдет с кем-то на свидание. Будет сидеть в первом ряду театра, пить кофе в антракте и трахаться в этой убитой квартире не боясь, что весь кайф обломает ребенок.

Что-то меня несет. Но все равно мысль о том, что бывшую будет лапать какой-то му… кхм… мужик разливается внутри едкой кислотой.

— Кто звонил? — будто невзначай спрашиваю я, заходя в комнату.

Ксюха вздрагивает и закусывает губу. Не могу оторваться от этого зрелища.

— Так… Вера. Ты будешь завтракать или поедешь сразу?

— Поеду. Нужно успеть отвезти Машу. Если я зависну у Насти, забери ее снова. Я скину смс.

— А что случилось с няней?

— Я ее уволил.

— За то, что была бревном? — иронично улыбается.

— За то, что была деревом и за ребенком не уследила. Неважно.

— Конечно, я заберу Машу, если ты не успеешь. Побудь с Настькой. Скажешь, когда можно будет ее навестить?

Боюсь, это случится нескоро. Если я хоть немного знаю сестру — а теперь я в этом сомневаюсь — Настя еще долго будет рычать и не подпускать к себе никого. У нее рухнула жизнь… а мы не знаем, что делать, и ходим, по привычке, со связками апельсинов. Повторяя дежурные фразы про «жизнь продолжается» и «тебе нужно отдыхать». Я, во всяком случае, чувствую себя именно так. Погано, надо заметить.

Ксюша

Сумасшедший день, сумасшедшая ночь, и утро не лучше. Стою перед плитой, соображая, как делается этот дурацкий омлет, а в голове каша. Так странно слышать в крохотной квартирке других людей. У меня, наверное, жутко огромные испуганные глаза, потому что в комнате Машка капризничает, пока отец завязывает ей шапку, в прихожей надрывается его мобильник, а во френч-прессе заваривается кофе, термостакан для которого я любезно пожертвовала на денек.

Нет, ну правда, отпустить человека, пусть он и бывший муж, на работу без кофе жестоко. Машке творожок, Вове кофе, дочь поцеловать, мужа проводить. И главное — не перепутать, ибо дочь настоящая, а муж — бывший.

И еще Олег. Я до сих пор не могу переварить наш разговор.

— Привет, как ты? — спросил он, я даже голос не сразу узнала, мы общались по большей части в сети.

— Так, терпимо. Кое-какие сложности…

— Анастасия, да, я знаю.

— Откуда?

— Хотел сделать тебе сюрприз. Прошел конкурс в клинику, переехал. Меня вызывали на консультацию по Никольской. Жаль, что сюрприз получился грустный.

— Как Настя? Что с ней будет?

— Сердечко здоровое, сильное, со своей стороны я не вижу патологий. Переломов много, ожоги… самая серьезная ее проблема — глаза. Пока что шансов на восстановление почти нет, но… в общем, не знаю, Ксюш, жалко девчонку, но ситуация не из приятных.

— Да, я знаю. Но все еще верю в чудо.

— Хоть кто-то в него должен верить. Ты сегодня видишься с дочкой?

— Да… нет… то есть сегодня Маша ночевала.

— У вас прогресс. Это хорошо. Ты молодец.

— Да, это радует. Спасибо.

— Я могу надеяться отвлечь тебя встречей?

— Нет, слушай, не лучшее время для свиданий. Давай на следующей неделе, хорошо? Мне нужно прийти в себя, навестить Настю и доделать кое-какую работу.

— Хорошо. Тогда… м-м-м… театр? Я в последний раз был там в школе и, раз уж я перебрался в царство искусства и тусовок, то можно начать с первого.

— Да, театр — это отлично.

Театр… у меня вся жизнь — как спектакль, а я в нем — Ди Каприо, который прячется от медведя в лошади. Или где он там зиму пережидал. По утрам я чувствую себя так, словно ночую на крайнем севере, на теплотрассе, хотя в реальности никогда этого не делала. Очень холодная угловая квартира мне досталась. Потому, наверное, и не очень дорого.

Провожаю Машку. Как раньше, когда мы жили вместе, шнурую ей ботинки, отчитываю за то, что вертится, когда пытаюсь поправить шарф и бегу за забытым динозавром в комнату. Ребенок всего один, а шума от него как от целой группы. Наконец квартира погружается в тишину, и мне становится грустно.

Если бы Машка жила здесь… нам бы, наверное, было весело даже на скрипящем старом диване, даже с картошкой на ужин. Хотя это эгоистично, я много читала о необходимости личного пространства для ребенка. Еще до рождения Машки пыталась решить, делать для нее детскую сразу или первое время оставить в нашей спальне. Но даже мне порой хотелось себе отдельный кабинет, или студию, или что-то такое… где можно спрятаться, где можно отдохнуть, расслабиться. Было бы жестоко лишить Машу всего этого только из приступа материнского эгоизма.

До обеда я как ненормальная каждую минуту смотрю на телефон. Работается с трудом. Хорошо, что перед тем, как отрубиться, я все же сохранила недоделанную работу. Если бы все пришлось начинать заново, я бы свихнулась.

Дергаюсь от каждой смски. Оплата мобильного банка. Распродажа осенней коллекции. Напоминание о сроке сдачи заказа. И, наконец, короткое сообщение от Володи:

«Забери. Заеду посл. 20».

Нехорошо радоваться тому, что бывший пропадает в больнице, но я очень, очень хочу, чтобы Настька поправилась. А радуюсь еще одному вечеру с Машкой. Пойдем с ней гулять, зайдем в ватрушечную и попьем облепихово-имбирный чай с любимыми слойками, потом купим акриловые краски и весь вечер будем рисовать на спилах дерева, которые совсем недавно пришли мне из интернет-магазина.

Только надо закончить работу. Вдохновленная перспективой, я справляюсь за несколько часов с тем, что мучила последнюю неделю. И бегу собираться, краситься, укладываться. Делать все, что делала, когда еще не была приходящей мамой.

При моем появлении уже не шушукаются и не улыбаются натянуто. Или забыли скандал с похищением, или появился новый повод для сплетен. И мне уже не надо получать от бывшего публичное разрешение на ребенка.

С неба валит пушистый снег. В свете фонарей он красиво кружится. Мы отправили водителя, а сами гуляем по дороге к супермаркету. Хочу купить что-нибудь вкусненькое и устроить дома праздник… хотя нет, праздник — плохое слово в то время, пока Настька борется за здоровье. Просто уютный вечер с запеченной курочкой и рисованием.

— А я буду снежинкой на утленнике! — делится дочь. — Читать стишок. Ты плидешь, да? Плидешь?

— Я постараюсь, малыш.

А сама думаю, удастся ли договориться с Володей. Пожалуй, да, вряд ли его работа отпустит слушать детские стишки и смотреть на хороводы снежинок. А я боюсь пропустить даже минуту общения с Машкой.

В супермаркете акриловые краски остаются в моих мечтах: Маша вцепляется в набор для разукрашивания имбирных пряников. Приходится купить и вечером, пока курица томится в духовке, источая аппетитные запахи, помогать дочери расписывать большого новогоднего зайца.

— Кому подаришь такой красивый пряник?

— Юлии Михайловне!

— Это твоя воспитательница?

— Да! Она холошая. И доблая.

— Машка, ты упражнения логопеда делаешь? Р-р-рычишь?

— Делаю. А когда папа придет?

— Скоро. — Я стараюсь не говорить это с сожалением.

— А мы будем ночевать здесь?

— Нет, малыш, вы поедете домой. Тебе с утра в садик, папе на работу. Я тоже буду работать. Поедете домой.

Наконец раздается звонок домофона, и я иду открывать, чувствуя легкое сожаление. Вечер с имбирным пряником подходит к концу, а курица еще даже не готова. Хотя Маша поужинала в садике и вполне удовлетворилась творогом с ананасами. А вот я ужасно голодна, до безумия. Правда, остается вопрос, зачем я запекаю целую курицу, но я стараюсь о нем не думать. Ведь если не думать, то, вроде как, проблемы и нет. Завтра съем, Верку приглашу, может, Олег заскочит… вариантов-то море, правда?

— Привет, — говорит бывший, когда я впускаю его в квартиру.

— Привет.

— Что делаете?

— Рисуем на прянике. Она заканчивает. Хочешь кофе? Или можете подождать ужина. Маша перекусила творогом, но часа два назад. Проголодалась, наверное.

— Держи, — Володя вручает мне бутылку какого-то белого вина, — Рислинг. На замену твоей гадости, по ошибке именуемой коньяком.

— Я…

Я в ступоре. Держу в руках прохладную, запотевшую бутылку, вспоминаю вкус хорошего белого вина, фруктово-сливочный аромат, приятное послевкусие и…

— Судя по запаху, я угадал.

— Вов… погоди. Так нельзя. Я… очень волнуюсь за Настьку. Я поддержу ее, что бы ни случилось, как и тебя в этой ситуации, но давай не будем усложнять то, что есть. Я буду цепляться за любую возможность увидеть Машу, провести с ней время, но не играй со мной в семью. Мы не семья. Мы развелись. У нас общая дочь, совсем не общаться не получится, но мы больше не вместе, мы не можем пить вино за ужином и обсуждать, как прошел день. Я все еще та женщина, жизнь с которой ты не смог выносить. Я все еще та, что сказала те слова. От того, что я перекрасила волосы и съехала в хрущевку я не изменилась, поэтому давай ты выпьешь Рислинг с какой-нибудь хорошей девушкой, которая сделает тебя счастливым. А я так не могу.

Всего минута на слова, а какой тяжелой кажется, потому что часть меня все еще хочет открыть проклятое вино, сделать глоток и закрыть глаза, продлив иллюзию прошлой нормальной жизни. Вот я собираюсь за Машей в сад, вот мы гуляем после, вот вместе вечером рисуем, вот возвращается Володя, и мы пьем вино, смотрим фильм, а потом до поздней ночи его обсуждаем.

Так больше не будет.

— Да, ты права. Вино возьми. Не пей тот коньяк, правда.

— Спасибо. Так ты хочешь кофе? Поужинать?

— Я ужинал с отцом в больнице. От кофе не откажусь.

— Хорошо. Проходи на кухню, Машка там рисует.

Когда закрываю дверь, замечаю, что руки дрожат.

На кухне мы сидим втроем, и крохотная комнатушка резко становится тесной. Маша неторопливо, в свойственной ей манере, ковыряется в тарелке с курицей, мы пьем кофе и молчим, стараясь друг на друга не смотреть. Я не хочу, чтобы дочь уезжала, но в то же время хочу, чтобы неловкая пауза как можно скорее закончилась.

— Как Настя? — спрашиваю.

— Получше, но еще в реанимации. Они наблюдают ее состояние, приглашают на консультации врачей.

— Да, О… — Я осекаюсь и прикусываю язык, чудом вовремя сообразив, что про Олега говорить не стоит. — Она поправится? Что со зрением?

— С ним будут разбираться в последнюю очередь, это уже реабилитация. Еще не изучал, что там с перспективами, все выглядит не очень. Пока что лечим угрожающие жизни последствия.

— Ты с ней не говорил?

— Нет, на пару минут запустили повидаться.

— Ты не наседай на нее сразу… уже ничего не исправить. Характер у Настьки… прямо как у тебя.

Жалеет ли он хоть об одном принятом решении? Что женился на мне, что появилась Машка или что упустил Дашу? Думал ли хоть раз, что если бы «вот это было иначе», то жизнь стала бы лучше, легче, счастливее?

Как я могла не заметить то, что с ним происходило? Разве это возможно, не видеть, что любимому мужчине больно? Почему ни разу не спросила, что с ним, что его мучает? Он любил другую женщину, а потом потерял ее. Больно, жестоко, несправедливо. И я не видела, ни разу не посмотрела в его глаза, а в них и сейчас читаются отголоски утраты. Это любовь? Теперь я уже не уверена.

— Я ласкласила! — провозглашает дочь.

— Маша, р-р-р! — хором говорим мы с бывшим.

Она вдруг с силой швыряет фломастер в сторону и кричит:

— Да вы достали!!!

А затем выскакивает из-за стола и несется в комнату, пока мы, открыв рты, смотрим друг на друга.

— Мария, ты как с родителями разговариваешь! — кричит Вова.

— Погоди! Не ори. Слушай, ну может, мы лишку давим, а? Я не помню, во сколько начала выговаривать.

— У меня точно такой проблемы не было.

— Да я не сомневаюсь, что ты с яслей материться научился, но речь-то о Маше. Давай попробуем не мучить ее этой «эр», пусть пока говорит, как может.

— А если так и останется? Хрен бы с ней, если б картавила, она принципиально ее не говорит, потому что не хочет. Влом напрягаться.

— Ну, вот мы ее и достали. Теперь кризис трехлетки плавно перетекает в подростковый бунт. Готов к тому, что она начнет слушать странную музыку и красить волосы в зеленый цвет?

— Пошли, — хмыкает Никольский. — Пока она через окно не сбежала к парню из подготовительной школьной группы.

Войдя в комнату, мы понимаем, что Машки нет. Сначала меня пробирает дрожь, иррациональная паника матери, потерявшей из виду ребенка. Потом я понимаю, что из квартиры Машке деваться некуда и размышляю, где дочь может быть.

— Маш! Машунь, ну выходи. Ну, прости нас. Мы с папой просто хотим, чтобы ты буковки выговаривала. Мы больше не будем, я тебе обещаю. Подождем немножко, а потом, если что, снова будем ходить к логопеду, перед школой. Ну, ты где?

Я слышу жалобный «шмыг» и в первые секунды не верю собственным ушам. Он доносится из-под дивана? Ложусь на пол и в полутьме вижу Машкины очертания. Бедный мой ребенок! За неимением места забилась под кровать, как котенок.

— Машенька, ты что? Вылезай.

— Маш, — Володя присоединяется ко мне на полу, — там же пыльно.

— Я вообще-то умею мыть пол и у меня под диваном не пыльно, — шепчу ему сквозь зубы. — Машенька, детка, иди к маме. Я тебя пожалею. Иди ко мне.

— Не пойду! — сквозь слезы и сопли отвечает дочь. — Не хочу к вам! Вы ссоритесь!

Ну вот. Рано или поздно это должно было случиться.

— Машка… девочка ты наша, ну выходи, что-то скажу.

— Нет!

— Манька… а что-то дам. Иди ко мне.

— Нет!

— Ну, ладно. — Тон Володи мне не нравится но, прежде чем я успеваю удержать его от глупостей, Никольский поднимается на ноги. — Я подниму диван, а ты ее вытащишь.

— Вова! А если не удержишь?

Мы дружно смотрим на его руки. И, хоть физическая форма у бывшего на высоте, я качаю головой.

— Нет. А если от него что-нибудь отвалится? Нет уж.

— И что будем делать?

Я снова наклоняюсь к дивану.

— Машунь… вылезай. А то мама расстроится, плакать будет. Скоро спать, а как я спать буду без тебя? И динозаврик без тебя скучает. Спрашивает: «как же я буду без Маши, ночью ведь холодно!».

— Ты будешь спать со мной? — спрашивает дочь.

— Конечно, малыш. Сейчас переоденемся в пижамку и будем спать.

— А папа?

— И папа будет спать. И динозаврик будет спать. И мы с тобой будем спать. А соседи уже спят. Давай, иди ко мне.

Я боюсь, что Машка застрянет и все-таки придется поднимать диван, но, к счастью, дочь благополучно вылезает, жмурится от яркого света и оказывается у меня на руках. Мы сидим на злосчастном диване, все втроем, Машка жмется ко мне и сопит, а Вова задумчиво на нее смотрит. Привыкает к новой черте характера в ребенке?

А вообще Машка — почти идеальный ребенок. Послушная, неизбалованная, спокойная, творческая. Я насмотрелась на разных детей, некоторые закатывали истерики каждую свободную минуту, за поведение некоторых постоянно краснели родители, а иной раз и поддерживали избалованных чад вседозволенностью.

Маша при мне всего пару раз капризничала в супермаркете и пару раз по дороге в сад. Хотя, наверное, это потому что мы с ней редко ездили в супермаркеты. Всем занималась экономка.

— Машунь, ну что ты плачешь?

Сердце разрывается, когда она ревет из-за меня. Из-за нас с Володей, из-за наших отношений.

— Папа тебя обижает. Ты тоже плачешь!

— Маш, ну вот смотри, ты в садике помнишь, рассказывала про Дениса? Который сломал твою куколку? Ты же тоже плакала, да?

— Да…

— А почему?

— Я обиделась.

— Ну, вот видишь. Но сейчас-то ты с Денисом дружишь?

— Дружу.

— Вот. Потому что вы помирились. Мы с папой тоже ссоримся, но ведь миримся же. Да? Да, папа?

— Конечно, — как можно искреннее поддакивает Володя.

Я едва сдерживаю улыбку.

— Машунь, все люди ссорятся. Помнишь, ты не хотела убирать игрушки, а когда я заставила, ты обиделась?

— Не помню…

— Удобно, — хмыкает Никольский.

— То, что мы папой ссоримся, не значит, что тебя не любим. Мы всегда миримся. И всегда думаем о тебе.

— Тогда почему ты не живешь с нами?

Я не знаю, что ей ответить. Что тут скажешь? Потому что твой папа не хочет со мной жить? Потому что я не хочу жить с твоим папой? Потому что мы с твоим папой не хотим жить вместе, а с тобой — хотим?

Черт, лучше бы она спросила, откуда берутся дети. О том, как объяснить этот процесс ребенку я хотя бы читала в книгах. А вот о том, как рассказать ей про развод как-то упустила.

— Ну-ка, идем со мной. — Никольский забирает Машу у меня из рук. — Пойдем купаться и заодно поговорим, как мужчина с… дочерью.

— Вы куда? — Я удивленно открываю рот.

— Расправь постель пока.

— Вова! А я что, не могу послушать?

— Нет. Это секрет.

— Но…

Я бы возмутилась сильнее, если бы бывший не подмигнул в попытке успокоить. Но все равно несколько минут сидела на диване, вслушивалась в шум воды и пыталась различить слова. О чем можно говорить с ребенком, чтобы я не слышала?

Он же не расскажет о том, что между нами произошло? Не станет обвинять меня в том, что я, по его мнению, натворила? Или станет…

Когда я расправляю постель, руки предательски дрожат. И я уговариваю себя, умоляю не впадать в истерику. Он хороший отец. Он отличный отец, он переступил через свою ненависть и дал нам возможность общаться. То, что есть сейчас — в миллион раз больше того, что было почти год назад. Разрушить все одним махом Володя не способен…

Хотя я все равно жду от него удара в самый неподходящий момент. Иногда рядом с ним очень спокойно. На второй план отходят страхи самостоятельной жизни, бытовые проблемы и кажется, что муж решит все одним махом и парой звонков. Но в то же время, вместо того, чтобы закрыть глаза и расслабиться, я жду удара по больному месту. Чем дольше его не происходит, тем сильнее нарастает страх, превращается в истерику, и я делаю глупости. Или думаю о глупостях… только страх потерять Машку не дает мне совсем уж бездумно поддаваться эмоциям.

Наконец они выходят из ванной. Машка закутана в огромное полотенце, раскрасневшаяся и сонная. Володя весь мокрый, с куском не растаявшей пены на макушке. При виде него мне смешно.

— Все. Спать. Я в душ. Ты, — он смотрит на меня, — не засыпай. Надо поговорить.

Едва дверь за бывшим закрывается, я, укладывая Машку, допытываюсь:

— Солнышко, а о чем вы с папой говорили?

— Это секлет!

— Секрет? А я думала, у тебя от мамы нет секретов.

— Это не мой секлет. Чужой секлет нельзя говолить, ты сама сказала.

— Да. Верно. Чужой — нельзя. Маш…

Я вздыхаю, потому что у меня нет никаких секретов. И что сказать, я не знаю, но хочу, чтобы Машка запомнила, как сильно я ее люблю.

— Даже если я живу не с вами, я все равно тебя люблю. Буду встречать тебя после садика, гулять с тобой в парке, рисовать с Евгенией Михайловной. Будем с тобой зимой кататься с горок, научу тебя стоять на коньках. А однажды мы с тобой обязательно вместе поедем на море.

— Холошо, — зевает она. — И папа с нами поедет?

— Посмотрим. Мама всегда будет рядом. Засыпай.

Машка быстро отрубается, а я иду на кухню и все-таки открываю Рислинг. Ну и встряску дочь устроила. Я ведь и вправду думала, что она ничего толком не понимает. Ну, уехала мама куда-то. Потом вернулась. Потом стала забирать ее из садика. Глупо, конечно, но казалось, что для Маши все прошло проще, чем для меня. Зря мы решили, что ребенок ничего не видит. Иные дети порой умнее собственных родителей.

Никольский выходит из ванной, в том же виде, что и вчера. Садится напротив, задумчиво смотрит на бутылку.

— А мне не положено?

— Что значит твоя татуировка?

— Ты поменяешь это знание на бокал вина?

— Да.

— Ничего не значит. Просто узоры. Смысл не в татуировке.

— А в чем?

— В ощущениях, которые ты получаешь, когда ее наносят.

— И что за ощущения? — хмурюсь.

Он пожимает плечами:

— Больно.

— И все? Тебе нравится боль?

— Нет. Но когда тебе больно, когда иголкой водят по коже без анестезии — ты думаешь только об этой боли. Не чувствуешь ничего, кроме нее. Вот и все. Я ответил на твой вопрос? Заслужил вина?

— Возьми бокал в ящике над мойкой.

Несколько секунд я смотрю на его обнаженную спину, четкую линию позвоночника, мышцы под загорелой, блестящей от влаги, кожей.

— Что ты сказал Машке?

— Это секрет.

— Нам надо договориться о ней, чего бы это ни стоило. Она уже не маленькая, она все понимает, ей страшно. Мы не имеем права втягивать ее в то, что происходит.

— Твои предложения?

— Не ругаться перед ней. Делать вид, что мы… ну не знаю, друзья, что ли? Что между нами нет ненависти. Что ты не мечтаешь меня уничтожить.

— Да, пожалуй. Идет.

— Еще я хочу брать ее с ночевой. Пусть не каждую неделю… но иногда. Я хочу знать, когда она болеет, знать, что говорят врачи на осмотрах и так далее. Хочу бывать на ее утренниках, спектаклях, праздниках. Хочу взять на новогодние каникулы… на несколько дней, чтобы свозить ее в Суздаль. И… летом, в отпуск. На море или в санаторий, еще не знаю. Десять дней.

— Хорошо. — Никольский пожимает плечами. — При некоторых условиях.

Я усмехаюсь и делаю большой глоток вина. Новый круг? Интересно, что он придумает на этот раз? Ненадолго же у нас получилось попрощаться.

— Во-первых, ты подпишешь разрешение на выезд за границу.

В легких кончается воздух, я с силой сжимаю ножку бокала, да так, что она готова треснуть.

— Куда…

— В Италию. Или Испанию. Или Мальдивы. Я не знаю, куда, но я планирую отпуск и, естественно, дочь полетит со мной. Ты подпишешь нужное разрешение.

— Закон изменили, — признаюсь я. — Сейчас нужно ставить запрет на выезд.

— И ты его, естественно, поставила, да?

— Да.

— Вот отменишь или напишешь что там нужно. Это первое условие. Второе — моя дочь не должна видеть никого из твоих ухажеров.

— У меня нет ухажеров… особенно во множественном числе!

— Ты собираешься умереть старой девой?

— Нет, но…

— Вот так. Никаких «Маша, это твой новый папа» или «Маша, это твой отчим».

— Я бы так не поступила с тобой. И с ней. Так нельзя.

Я и сама от мысли, что Вова приведет в дом новую маму, изрядно психую. Представляю себе какую-нибудь длинноногую фифу, расхаживающую по дому в длинном платье и Машку, путающуюся у нее под ногами.

— В-третьих, ты не полезешь в кредиты только для того, чтобы продемонстрировать мне, какая ты прекрасная мамаша.

— Что? — От удивления я открываю рот.

— То. Отпуск на море, Суздаль — на какие деньги? Со съемной квартирой и удаленной работой? Вытаскивать тебя из финансовой задницы я не стану.

— Я не собиралась брать кредиты! Есть такое занятие, называется «копить». Люди копят деньги и ездят на них в отпуск.

— Мы обещали не ругаться при Маше, помнишь? — усмехается Никольский, и я мгновенно остываю.

Несколько минут мы молча пьем вино. За окном продолжает валить снег, к утру наметет столько, что выехать со двора можно будет только вслед за снегоуборочной машиной. Скоро в саду елки. Моя снежинка будет там читать стишок, а я буду сидеть в первом ряду и хлопать. Вряд ли Никольский придет, его работа времени на утренники не оставляет.

— Значит, договорились. Нейтралитет. Машка на первом месте. Делаем вид, что все нормально, — повторяю я.

— Идем спать. С вином не угадал… паршивое.

Я грустно улыбаюсь от накатившей вдруг легкой ностальгической тоски. Вина, фильмы, книги — те вещи, в которых мы крайне редко расходились во вкусах и мнениях.

— Тебе идет на пользу жизнь без меня, Никольский, — говорю я. — Ты становишься человеком.

Только оставайся им. Не превращайся снова в прежнего монстра. Зализывай свои раны, а я…

И я попробую вылечить свои.