Глава двенадцатая

Ксюша

Это как ломка по наркотику. Меня спасает только загруз в ресторане и с работой, которую подкинула Вера. Если выдается свободная минута, все внутри сжимается в страстном желании метнуться к телефону, надежно спрятанному у подруги. Самой от себя смешно. Вся жизнь в следующие два дня: вопросы и ответы.

А если что-то случится с Машей?

Позвонит Вере и она даст новый номер.

А если не дозвонится Олег?

Напишет в сети, и посмотрю, когда зайду туда.

А если позвонит Царев?

Вера скажет, что я забыла телефон и тут же позвонит мне.

А если… и миллион таких «если», на каждый из которых есть ответ, но легче не становится. Но, к счастью, кнопочный телефон, выданный Верой взамен смарта, молчит.

Я отработала дикую суматошную субботу — она отвлекла от мыслей о Володе, Иванченко, Машке. Потом было воскресенье, на протяжении которого я всего пару раз встала из-за компа за кофе: восстанавливала навыки фотошопа и делала эскизы обложек для сборника рассказов, за которые обещали заплатить несколько тысяч.

А теперь понедельник, какой-то непривычно адский. К обеду уже болят ноги и руки, голова трещит, а бизнес-ланчи только еще начинаются. Я разрываюсь между уборкой столиков и чашками кофе, которые бариста выдает с космической скоростью, когда вдруг к стойке подходит Диана.

— Никольская, там в кабинке мужик, требует, чтобы обслуживала ты.

На миг сердце замирает и начинает биться быстро-быстро. Царев? Свекр? Вова? Не знаю, кого из них я сильнее не хочу видеть.

— Возьмешь столик? — прошу Диану, и та равнодушно пожимает плечами.

На негнущихся ногах я иду в кабинку. Если это Царев, то судьба надо мной точно издевается. Если свекр… да зачем опять куча «если» — издевается и точка!

Это Никольский. Сидит за столиком, с которого Диана не удосужилась убрать пустые чашки. Как всегда с иголочки, в костюме, при галстуке, гладко выбрит. Ни дать ни взять бизнесмен, примерный семьянин. Я снова начинаю злиться и сжимаю папку с меню так, что пальцы белеют.

— Зачем ты пришел?

— Ты не выходила в сеть. Я следил.

— Нет времени. И желания. Ты не ответил на вопрос. Зачем приехал?

— Захотел тебя увидеть.

— Лучше возьми сэндвич. Он сегодня удался.

— И кофе. Как обычно.

Как обычно… я бы очень хотела забыть хотя бы об этом, но, как назло, даже мелкие детали о нем не желают стираться из памяти.

Отвернувшись, я быстро составляю на поднос чашки и вдруг чувствую, как горячая ладонь проходит по задней стороне бедра, скользит на внутреннюю, вызывая дрожь во всем теле.

— Хватит, — отрезаю. — Я на работе.

— Ксюх, давай посидим полчасика, пообщаемся.

— По-моему, мы уже пообщались. Каждый раз, когда мы пытаемся это сделать, все заканчивается скандалом. Я не хочу, чтобы меня уволили за истерику на рабочем месте.

— Давай поговорим не здесь. Поедем куда-нибудь. Когда у тебя обед?

— Он уже был. Ты определился с заказом? Сэндвич и кофе?

— Черт, Ксюша, прекрати! Я хочу, чтобы ты на меня посмотрела!

— Иди к черту, ты мне в пятницу все сказал, насмотрелась по самое не балуйся. Чего ты сейчас хочешь?! Напомнить, что я тебе никто? Снова рассказать, как Маша недостойна такой ужасной матери?

— Нет. Хочу, чтобы ты сказала, что имела в виду, когда упомянула о своих отношениях с Дарьей. Почему ты ее ненавидела?

— Вот уж о ком я точно не хочу говорить, так об Иванченко. Ты меня год за одну фразу мучил, что будешь делать, если я расскажу, как к ней отношусь, страшно представить. Давай не будем о ней говорить. Храни память о любимой женщине, не омрачая ее чужими характеристиками.

— Да в задницу, — рычит Вова, — эту женщину!

Такого я уж точно не ожидаю услышать. Поворачиваюсь к нему — и оказываюсь в объятиях. Теплых, почти горячих, стальных, лишающих последнего дыхания, объятиях.

— Ну прости… — тихо говорит бывший. — Я погорячился.

— Погорячился?!

Против воли на глаза набегают слезы. Ненавижу себя за абсолютное неумение сдерживаться в его присутствии.

— Сильно погорячился. Я не ожидал, что ты узнаешь о Даше. Вишня… ну прости. Тише, не плачь. Я больше не буду, я… постараюсь. Просто это сложно. Я ездил на опознание в тот день. Вернулся и ты… черт, Вишенка, она не заслуживала такой смерти. Я не хотел, чтобы ты знала, что ее убил… твой отец.

— Ты уверен?

— Он сам сказал.

— Зачем?

— Из-за тебя. Даша была своеобразной. Зачем она ему рассказала о нас? Я не знаю. Он разозлился — и ее убили. Считал, что ее существование тебя оскорбляет.

Мне кажется, мир вокруг сходит с ума. Он изменился, превратился в какое-то отражение в кривом зеркале. Все, во что я верила, оказалось совершенно другим. Отец — убийцей, муж — врагом, дочь — недосягаемой. Раз — и нет больше Ксении Никольской, нет привычной жизни. Только обломки.

— Я не знаю, что сказать.

Папа-папа. Неужели ты так плохо меня знал, что считал, будто я пожелаю смерти любовнице мужа? Неужели ты не жалел внучку? Неужели не думал, что однажды вот так хладнокровно, по совершенно идиотской причине, могут убить и твоих близких? Почему я в тебе ошибалась? Почему ты, пытаясь сохранить мою гордость, разрушил мою семью, сделал больно человеку, которого я любила, заставил мою дочь пройти через все это? Зачем? Стоила эта власть, к которой ты стремился, того, что получил?

— Я тоже не знаю. Я устал. И я два дня тебя не видел. Это много.

— Ты меня неделю не видел до этого.

— Да, а еще пять месяцев перед этим. Интервалы сокращаются. Но вообще-то я по делу. Хотел взять у тебя контакты преподавателя по рисованию. Машке понравилось. Она все два дня без умолку болтает о тебе и Евгении.

— В честь кого названа Маша? — вдруг спрашиваю я.

— Что?

— Твой отец сказал, что ты не просто так выбрал имя. В честь кого? Не просто же созвучно Даше.

Он долго молчит. Продолжает сжимать меня в объятиях, и мне приходится опереться руками на его плечи, потому что поясница затекает в неудобном положении.

— Когда мы встречались, то мечтали, что назовем дочь Машей. Я сроднился с этим именем. В мыслях всегда была дочка Машка.

Не знаю, что чувствую, услышав это. Она мечтала о дочери… а родилась она у меня. Иванченко везде: в прошлом, в настоящем, в ненависти мужа, в преступлениях отца, в имени моей дочери. Она как будто задалась целью оставить как можно больше следов в моей жизни. И, черт возьми, преуспела.

Но в то же время Маша — это Маша. Моя Машка. Моя девочка. Маша-растеряша, вернувшаяся в первый день из сада без половины любимых игрушек. Маша-манная-каша — за любовь к манке на воде, да еще и с комочками. Манька, как зовет ее дедушка. Я не представляю себе дочь с другим именем, как не представляю себя кем-то кроме Ксении.

— А если бы был мальчик?

— Не знаю. Для мальчика я имя не придумал.

— Ты ее любишь? Машку? — спрашиваю я. — Или она тоже виновата в том, что сделал мой отец?

— Я жив только ради нее, Вишенка. Не ищи во мне хорошее. Не смотри так своими глазами, в душу не заглядывай, там ничего нет. Я способен только любить дочь и сестру, ненавидеть прошлое и почему-то хотеть тебя. На большее сил уже не хватает, у меня нет души, по крайней мере, той ее части, которая способна что-то чувствовать.

— Я как-то думала, что если уйду, вам с Машей будет проще.

— Не будет. Она по тебе скучает.

— Я тоже по ней скучаю, — говорю почти шепотом, уронив голову ему на плечо.

Все, кончился бойкот. Я больше не могу делать вид, что способна быть такой, как Верка. Я не такая сильная, как подруга.

— Если легче не станет, Володь, пожалуйста, не забирай ее у меня. Если любишь Машу… ну представь, что у тебя ее забрали. Ее нет, живет где-то далеко, ты не знаешь, здорова ли она, какое у нее настроение, что делает, чего хочет, как выглядит… Это как кошмар постоянный, в котором я ее теряю где-то в темноте.

— Не плачь, Ксюш. Не надо. Я не умею успокаивать. Просто не плачь. Давай попробуем еще раз. Вспомним, что мы развелись. Забудь обо мне, забирай Машу из садика в свои выходные. Давай попробуем расстаться, наконец, ладно? Больше не будет больно. Хорошо? Будем говорить только о Маше и только по вайберу. Никаких встреч, разговоров. Развелись и развелись. Хочешь? Только…

Господи, в его глазах — шторм, темный омут, в который я падаю, в котором тону.

— Попрощайся со мной, малышка, — хрипло шепчет он, осторожно касаясь моих губ своими. — В последний раз. И я исчезну, я обещаю. Вот такой вот будет конец.

Какой-то у нас неправильный конец. Перед концом не целуются, при расставании не трясет, а по венам не разливается жидкий огонь. Люди расстаются — и просто уходят, а я не могу даже сделать вдох. Когда поцелуй заканчивается, губы покалывает от разочарования, холодных воздух особенно болезненно ощущается чувствительной кожей.

— Мне нужно идти.

— Всего пятнадцать минут. Это ведь копейки.

— Сегодня тяжелый день. С утра ушел целый стол, не заплатив, и мне надо помочь девчонкам, чтобы покрыть недостачу.

— Я оставлю чаевые.

— Я уже сказала, куда можешь засунуть свои деньги!

— Тихо… Вишенка…

Господи, когда его пальцы мягко массируют кожу головы, я готова, как кошка, прогнуться и мурлыкнуть, подаваясь ласке, забыв обо всех обидах. Я так устала, шея и спина горят от напряжения и таскания тяжелых подносов. От нежного расслабляющего массажа по телу в прямом смысле идут мурашки.

— Просто помогаю… девчонкам… тебе… я же занимаюсь благотворительностью. Говорят, добрые дела помогают.

— Правда?

— Врут.

— Я не могу исправить то, что натворил папа. И не могу ее вернуть. Хотя и хотела бы. Если бы знала, что ты любишь ее…

— Я ее не люблю, — огорошивает ответ.

— Тогда что с тобой происходит?

— Не знаю.

И, чтобы прервать бесконечную череду вопросов, бывший снова меня целует. Я чувствую его возбуждение, под моей ладонью неистово бьется сердце. Кабинка ресторана — последнее место, где стоит сходить с ума, но я все равно схожу, забыв и о работе, и о том, что плотные шторки хоть и закрывают нас от всего мира, не являются надежной преградой.

Обычно в такие мгновения я становлюсь какой-то непривычной Ксюшей, не принадлежащей себе, но сейчас я, пожалуй, просто возвращаю крохи нежности, которые получила. Это наивное представление о мире, взгляд через розовые очки, но мне кажется, что если вернуть Никольскому в десять раз больше тепла, чем он дал, то станет чуточку теплее.

А еще меня поразило… нет, скорее тронула забота о Машке. «Живу ради нее» — единственная мысль, которая долго держала меня на плаву. Я смотрю в темные бездонные глаза и вижу ее же. Крошечный шаг, стиснув зубы, сжав кулаки, но ради Машки. Вернуть ей маму, оставить войну. Пусть не докричалась я, зато это сделала дочь, и за это я судьбе благодарна.

Вот такой вот конец.

С поцелуями, с пронизывающим до самых кончиков пальцев удовольствием. Я слышу, как бешено стучит сердце, кровь шумит в ушах, лицо горит, а губы слишком чувствительные для прикосновений грубых горячих пальцев.

Когда ладони Никольского поднимаются по моим бедрам вверх, собирая платье, оставляя на коже невидимые, но безумно обжигающие следы, я напрягаюсь, вспоминаю сауну, пугающую смесь боли с наслаждением.

— Не бойся… — выдыхает муж мне в губы. — Я буду очень осторожен. Если будет больно, скажи, хорошо?

— Вовка… ты дурак? Мы же в ресторане!

— Мы прощаемся. Это же лучше чем было?

Это… черт. Чтобы не стонать, я прикусываю воротник его рубашки, а еще прячу лицо, потому что мне стыдно за слабость, которая накатывает, едва я оказываюсь в его руках. Стыдно за удовольствие, за сладкие спазмы, за желание почувствовать давно забытое ощущение от секса с любимым мужчиной. Накрывает особенно сильно, когда я понимаю, что он нарочно проникает в меня медленно, чтобы не причинить боль.

У нас всего несколько минут. Не ночь, не выходные, и уж тем более не жизнь. Несколько минут на то, чтобы доставить друг другу удовольствие — а потом расстаться, потому что не делать мне больно он не может, а я ему не хочу.

И все же мне немного больно. От сожаления, что так не получилось с самого начала. Что нам хорошо прощаться, а жить было хреново.

Я закрываю глаза, стираю все мысли и просто позволяю удовольствию накрыть с головой. Раствориться в последнем поцелуе и очнуться только когда все заканчивается. Когда тело еще помнит, а голова уже включилась. Когда вместо отражения собственных мыслей в глазах мужа видишь слово «прощай».

— Прощай… — звучит оно наяву.

Я поправляю белье и платье, приглаживаю волосы и пытаюсь успокоить распухшие от поцелуев губы, но вряд ли это у меня получается. Слишком сильный раздрай в душе, а внутреннее состояние неизбежно привносит во внешность особые черты.

— Пока, — говорю я. — Удачи. Правда, удачи.

Я не хочу прощаться, мы — все еще Машины родители и утопичная розовая мечта о совместном воспитании еще теплится в душе. Ее не вытравить ни жестокостью, ни пренебрежением. Я до боли хочу, чтобы у Машки были и мама, и папа. И чтобы мы любили ее, даже если ненависть по отношению друг к другу станет нестерпимой.

Не могу больше оставаться рядом с ним. Не могу и не хочу, поэтому пулей вылетаю из кабинки, забыв и о грязной посуде, и о заказе, и о меню. Закрываюсь в подсобке, свернувшись в калачик между двумя стеллажами с салфетками и бутылками.

Прежней жизни уже не будет. Я должна чувствовать облегчение, я получила свою Машку, он обещал больше не делать мне больно, но почему-то вместо радости глухая тоска. Мир изменился, земля ушла из-под ног. Я знала, что будущее подернуто туманом и совершенно необязательно, что оно будет светлым. Знала, что мое настоящее темнее самой черной ночи.

Но к тому, что так изменится прошлое, не была готова. Жизнь словно пропустили через инверсионный фильтр фотошопа. Черное стало белым, белое — черным. Отец превратился в убийцу, а девушка, которую я ненавидела всей душой, была близким человеком для мужа.

Я стала свободной. Отвоевала дочь. Но тиски, сжимавшие сердце, так и не ослабли. Хочется верить, что со временем они рассохнутся, рассыплются на части — и я смогу дышать.

Надо возвращаться в зал. Скоро мое отсутствие заметят и, если полчаса я еще смогу объяснить внезапной тошнотой или защемленной шеей, то более долгое отсутствие обойдется мне финансово. Нельзя сейчас подставляться на штраф.

— Никольская, — когда я отдаю бариста очередной заказ на кофе, подходит администратор. — Идем-ка, на пару слов.

Она отводит меня в сторону, в угол, который не просматривается из зала.

— Дай-ка я тебе напомню, что, милая моя, здесь ресторан, а не бордель. Ты выбрала не то место для подработки, деточка.

— Что…

— Ничего! — отрезает женщина. — Блядовать будешь в другом месте, ясно? Ты какого хрена устроила?! Ты думаешь, тебе все можно, что ли? Каждый день тебя какой-нибудь мужик вызывает! Ты какого хрена мне здесь бордель устроила?!

— Ирина Викторовна, вы не так поняли! Это был мой муж… то есть, бывший муж…

— Неспроста, видимо, бывший.

— Мы ничего такого не делали. Просто… у нас все сложно. Я вас очень прошу, извините меня и… его. Это больше не повторится.

— Да. Не повторится. Потому что ты здесь больше не работаешь.

— Но…

— В следующий раз, если обслужить клиента расширенным набором услуг — сними номер в гостинице. Все! Чтобы я тебя здесь через полчаса не видела!

Нет. Будущее определенно не будет светлым.

***

— Ксюха! — я слышу счастливый голос Веры и невольно улыбаюсь. — Я вернулась! Привезла тебе кучу подарков. Винище — супер, еще привезла кофточку с Корфу, вообще отпад, летом будешь красоткой! Еще банку кумквата, оливки, сыр, магнитик и клевые конфеты! Надо будет пересечься, но я пока подкашливаю, поэтому давай на неделе. А сейчас рассказывай, как у тебя дела!

— Нормально, Вер. Хорошо, что ты вернулась. Как тебе наш снежок после теплой Греции?

— Ой, да если бы там тепло было! Нет, не минус десять, конечно, но тоже, знаешь ли, не тропики. Ветрено, вот и простыла. Но красиво. Чем занята?

— Работаю, — вздыхаю я. — В глаза как будто песка насыпали.

— Зверствует?

— Да не то чтобы зверствует… знаешь, вежливый такой, всегда хвалит. Но как в анекдоте «Все очень круто, но надо переделать». Первый вариант был слишком романтичный, второй — слишком мрачный, третий недостаточно новогодний. Потом была фраза «ой, делайте на свой вкус, я не придираюсь к шрифтам» — и, естественно, я уже перебрала штук двадцать шрифтов, ни один его не устроил. Покупать не хочет. Капец, короче.

— Ну, он хоть платит вовремя и хорошо.

Что есть, то есть. Верка еще когда я работала в ресторане слила контакты редактора издательства, которому требовался дизайнер. Они не могли себе позволить профессионала и искали девочку со знанием фотошопа, чтобы сделала «вот так же, но чуть-чуть по-другому». Платили быстро, по факту сданных обложек, а работы давали много. Я, конечно, проводила за компом по десять часов в день без выходных, но зато получала примерно столько же, сколько и в ресторане. Зато никто не называл меня шлюхой и не выговаривал за недостаточно золотистые полоски на курице в «Цезаре».

— Как Манька? Видишься с ней?

— Да.

— А с этим?

— Нет. Пишу ему сообщение с информацией, куда мы с Машей пойдем и во сколько вернемся. Потом приезжаю в садик, там уже ждет водитель. Возвращаю домой — забирает няня. И все.

— Ну а чего голос такой грустный? Лучше ведь, чем было? Ксюнь? Лучше?

— Да. Конечно, лучше. Голос грустный, потому что устала. Не волнуйся, Вер. Все будет нормально.

Если когда-нибудь они перестанут мне сниться — точно будет. Иванченко, отец, Володя, Машка. Я готова сидеть за компом сутками, лишь бы не закрывать глаза и не погружаться в очередной кошмар. Бесконечные лестницы, по которым я спускаюсь куда-то в темноту вслед за фигурой в темной куртке. Огромные торговые центры, в которых теряю Машку. Темная раздевалка спортзала и мерзкие руки, лезущие мне под блузку. Язвительный смех Даши. Кошмарам нет числа и они, черт возьми, реально мешают.

— А что там с нашим симпатичным доктором?

— Да ничего. Работает.

— И все? А отдыхать?

— Ну, Вер, нормальные люди по ТК работают, им так просто отпуск не дают. Обещал приехать к Новому Году. Коплю на Суздаль. Может, удастся взять Машу и куда-нибудь с ней съездить, к Деду Морозу какому-нибудь.

— Думаешь, бывший пустит Маньку с тобой и твоим новым мужиком?

— Вера! Нет, конечно, за кого ты вообще меня держишь? Олег — отдельно, Маша — отдельно.

— Ну, ладно. Давай тогда при встрече поболтаем, расскажешь все, покажешь свои работы. Смотри там, не упахивайся. Машуньку поцелуй от меня.

— Лечись, Вер. Я в порядке.

Да. Я в порядке. Уже больше месяца в порядке, только ощущение, что порядок этот временный, не отпускает. И я даже знаю, почему.

Я не забыла об уговоре с Царевым. Я вздрагиваю от звонков телефона. Я жду, но чем дольше жду, тем больше сомневаюсь. Почему он тянет? Я ждала, что Царев возьмет меня в оборот почти сразу же, неужели он не понимает, что чем больше времени проходит, тем проще передумать, тем больше возникает сомнений? Это странно и пугающе. Я каждый день молю мироздание о том, чтобы оно отвело беду от Машки. Порой мне кажется, я сошла с ума, согласившись свекру помочь. Только выхода уже нет.

Зато есть одиночество, к которому я оказалась не готова. Нет, у меня есть Вера — правда, бывшая в командировке долгие три недели. Есть Олег, готовый развлечь болтовней по скайпу. Есть Машка, которую я вижу дважды в неделю, с которой мы уже нарисовали целую стопку акриловых картин. Подарили две штуки деду, одну Насте с пожеланиями удачи на предстоящем старте, новой воспитательнице в саду, Вере, две штуки висят на стене у меня и еще две лежат у Машки в комнате. Мы были на детских квестах, на катке, гуляли под первым снегом, ели пиццу и смотрели мультики в кино.

Только к себе я боюсь ее приводить. Хотя скорее не боюсь, а стесняюсь скромной квартирки и небогатой обстановки. С каждым днем я острее чувствую разницу между положением дочери и собственным. Она привыкла к другим развлечениям. К другой еде. К другим подаркам. Пока что ей просто нравится проводить время с мамой, но скоро дочь вырастет и роя блестящих в свете фонаря снежинок перестанет быть достаточно, чтобы привести ее в восторг.

Пока что, экономя на себе, мне удается давать ей максимум на стыке воспитания и развлечения, но это не вечно, и это тоже гнетет.

Ну и одиночество. Сидя в однокомнатной квартирке, окна которой выходят на такие же видавшие виды «человейники», мне кажется, что на свете нет ни одного человека, которому есть до меня дело. Который не просто вспоминает периодически «надо бы позвонить Ксюхе, давно не общались», а думает обо мне чуть чаще.

Нужно обзаводиться друзьями, нужно как-то жить, но… иногда мне не снятся кошмары. Иногда мне снится хрипловатое тихое «прощай».

Я снова вздрагиваю от звонка, но на этот раз номер определяется. Мне бы выдохнуть, это снова не Царев, но я наоборот чувствую, как сердце бьется быстрее.

— Да?

— Привет. — Я так давно не слышала голос бывшего мужа, что он кажется мне нереальным, как будто звучащим из другой жизни.

— Привет. Что-то случилось?

— Забери сегодня Машу из садика и увези к себе.

— Все в порядке, Вов?

Бывший словно не слышит.

— Я заберу ее поздно вечером или утром. Покорми ужином. Сделаешь?

— Да, конечно.

Смотрю на часы. До пяти еще целый час, успею быстро собраться и доехать до садика. Только нужно будет заскочить в магазин и купить что-нибудь из еды. Я-то могу питаться орехами и кофе, а вот дочку надо кормить хорошо.

Это первый раз с встречи в ресторане, когда я говорю с Никольским, и разговор рождает странные ощущения. С одной стороны я безмерно радуюсь возможности побыть с Машкой так долго, оставить ее у себя. С другой, какие-то непонятные нотки в его голосе заставляют тревожиться.

Что-то случилось. Настолько серьезное, что Володя готов отправить Машку ко мне и даже лично забрать ее потом, нарушив свое обещание никогда больше меня не видеть.

Только что?

Мне не должно быть дело до Никольского, но я все никак не могу выбросить его голос из головы. Мы гуляем в парке, Машка хнычет: я не разрешаю ей возиться в снегу.

— Машунь, у меня дома нет одежды для тебя. Вечером папа приедет, и что мы ему скажем?

— Что нам было весело!

— Отличный аргумент. Детка, а скажи, у папы все хорошо? Он не заболел?

— Все холошо! Ну, можно я сделаю снежо-о-ок?

— Один! — наконец сдаюсь я.

Но даже при изготовлении одного-единственного снежка Машка умудряется вывозиться в снегу так, что я хватаю ее в охапку и веду домой. Да и темнеет уже рано. Я все еще не вытравила из себя дочку депутата и жену олигарха: обычный двор кажется мне опасным и ненадежным, а каждая лестница грозит дочке падением или синяком. Хотя я и в нашем дворе все равно поглядывала, пока Машка бесилась на горке или качелях. Это не исправить, это можно только сдерживать.

Я немного нервничаю, приводя Машу впервые в свою квартиру. Хотя умом понимаю, что в пять лет совершенно пофиг, из кожи крокодила диван или из кожи молодого дермантина, но все равно почему-то стыдно, что теперь достаток Машиных родителей так различается. Наверное, это страх, что в будущем я просто не смогу конкурировать с Никольским в вопросах подарков и обеспечения Машкиного будущего.

Мы весело проводим время. Я жарю картошку, Маша сидит со мной на кухне, слушает музыку и рисует что-то в альбоме, который мы купили по дороге. Я не могу не любоваться дочкой, ее сосредоточенным симпатичным личиком, высунутым от усердия языком.

— Что ты рисуешь, солнышко?

— Подалок.

— Кому?

— Настасье! Папа сказал, что она участвует в солевновании и, если победит, он ей подалит подалок. Я тоже хочу далить.

— Дар-р-рить, Машка, ну что ты эту букву так мучаешь-то!

А сама думаю, что надо тоже приготовить что-нибудь для Настьки, даже если она вдруг проиграет этап. Это ее последний год по юниорам, на следующий начнется настоящая мясорубка за место в сборной. Настька мечтает об этом с тех пор, как попала в сильную группу на катке, она боготворит тренера и готова не вылезать из клуба, лишь бы получить заветную путевку на чемпионат мира. В прошлом году из-за сломанной ноги ей пришлось пропустить всю вторую половину сезона, в этом сестричка Володи вряд ли отдаст свое, зубами вцепится. В этом плане Настька совсем не похожа на меня, она привыкла получать все, что захочет. Трудом или обаянием.

Это бесценные часы с дочерью. За последние месяцы ощущение, что я — Машина мама, немного притупилось. Я не собирала ее в сад, не купала, не читала с ней на ночь. Забирала из садика пару раз в неделю, гуляла или водила развлекаться, но это было не то. А сегодняшний вечер напоминает о тех временах, когда мы проводили вместе весь день. Просыпались вместе и засыпали порой тоже вместе, вместе с книжкой.

Удивительно, но несмотря на то, что на столе всего лишь жареная картошка с овощами, а вместо дорогого красного вина — яблочный сок, я чувствую себя почти счастливой. И Машка, похоже, тоже. Ей не нужен шикарный дом, она расслаблена и довольна, если мама рядом.

Когда часы показывают девять, я всерьез начинаю волноваться. Машке пора спать, она уже клюет носом — и я грею молоко, как обычно в это время. А Никольский не звонит, и паранойя отвоевывает жизненные силы. А если с ним что-то случилось? Если на сцену вышел Царев, решивший забить на наши с ним договоренности?

Я уже близка к тому, чтобы набрать номер бывшего, или… не знаю, позвонить свекру, но тут раздается стук в дверь, от которого сердце заходится в неистовом ритме. Странно, но я почему-то боюсь, когда в дверь стучат.

Но за ней — Володя. Мрачный, хмурый, но, положа руку на сердце, я бы удивилась, если бы он был веселый, счастливый и держал в руках охапку разноцветных шариков.

Как же я его давно не видела! Почти с жадностью всматриваюсь, ищу изменения.

— Привет, — говорит он. — Я за Машкой.

— Она молоко пьет… подождешь? Заходи.

Нехотя, словно он до конца не уверен в правильности решения, Никольский ступает за порог. Я неловко протискиваюсь мимо, чтобы закрыть дверь и чувствую, как краска приливает к щекам. И от неожиданной близости в условиях узкого коридорчика, и от неловкости за убогость обстановки. А она в сравнении с ним действительно убогая.

Черт, да что это такое! Плевать, какая у меня обстановка, он этого добивался, выгоняя меня из дома — и я живу так, как могу.

— Хочешь пройти? — зачем-то спрашиваю. — Могу накормить ужином.

Молчит, смотрит куда-то в пространство поверх моей головы, словно не слышит.

— Вов… что-то случилось?

— Настасья… в больнице. Попала в аварию, сейчас на операции.

Несколько минут я пытаюсь вникнуть в смысл его слов, но никак не могу осознать услышанное. Настька — это как Маша, маленькая хорошенькая девчонка, я помню ее совсем малышкой. Мы ходили на каток, умилялись крошке в огромных коньках. Когда я вижу ее прыжки, замирает от страха сердце, а когда Настька выступает, я закрываю глаза и определяю успешность каскадов только по реву трибун.

— Проходи на кухню, — говорю я.

— Папа плишел! — Маша несется в коридор, бросается к ногам Никольского и, конечно, обливает его молоком — хорошо хоть его в стакане совсем немного.

— Маша, ну аккуратнее! — ругаюсь я. — Ты зачем папу испачкала?

— Я случайно…

— Я тебе где сказала кушать? В комнате, за столом. Иди, допивай молоко и досматривай свой мультик. Давай-давай, не спорь с матерью.

Надувшийся ребенок уходит обратно к Даше-следопыту, а я иду в кухню, за влажными салфетками. Краем глаза вижу, как Владимир проходит следом и садится за стол, который в сравнении с ним кажется крошечным. Да и вообще кухонка словно уменьшается в размерах.

— Как Настя? Что за операция?

— Плохо. Осколки, ожоги, хотят спасти зрение… попробовать.

— Как это получилось?

— Не знаю. Взяла машину, пока отца не было, не справилась с управлением, гнала, как сумасшедшая, да еще и бухая. Понятия не имею. Папа говорит, все было нормально, но его «нормально» хрен знает.

— Я… я не знаю, что сказать. Настька сильная, она выкарабкается.

Но мы оба думаем об одном и том же. Зрение. Это конец прежней жизни, конец пьедесталам, карьере, конькам. Даже если его спасут — каковы шансы, что Настасье разрешат вернуться на лед? Сколько сезонов она пропустит и будет ли у нее шанс обойти тех, кто тренировался на всю катушку, пока она восстанавливалась?

Такие мысли в то время, как девчонка борется за жизнь, кажутся кощунственными, но я знаю, что как бы ни было тяжело сейчас, потом будет еще тяжелее.

Что с ней случилось? Что толкнуло привыкшую подчиняться малейшему приказу тренера девчонку на такой поступок?

Я накладываю в тарелку картошку, выкладываю в миску овощи и зачем-то ставлю перед Никольским. Хотя сама я вряд ли смогу проглотить хоть кусок, меня уже от съеденного слегка подташнивает, а руки едва заметно трясутся. Подумав, я достаю из шкафа бутылку едва початого коньяка, однажды принесенного Веркой.

— Будешь?

— Я за рулем.

Закусываю губу и пытаюсь заставить себя промолчать, но борьба с собой оказывается недолгой.

— Куда ты в таком состоянии за рулем и с Машкой? Останьтесь. Утром поедете.

Можно вызвать такси или позвонить водителю, но я изведусь, если останусь в одиночестве без новостей. Это несправедливо, Настя не должна лишаться всего в один миг из-за единственной совершенной глупости.

А еще Володя не должен лишиться по-настоящему близкого человека. Может, он этого и заслуживает, но Настя и Маша — то, что держит его на плаву. Нельзя отобрать половину мира. Нельзя убить остаток хорошего в человеке. Какой идиот придумал, что трудности закаляют? Толку в этой закалке, если она превращает живого человека в ледяное холодное изваяние без души?

Сюрреалистичная картина. Машка в комнате, пьет молоко и радостно хохочет вместе с какими-то мультяшками. Я сжимаю рюмку, кручу ее в пальцах, грозя разлить коньяк по темно-серой салфетке. Вова неторопливо жует картошку, а взгляд устремлен куда-то в себя.

Было бы смешно, если бы не так страшно.

— Когда станет что-то ясно? — спрашиваю я.

— Часа через три.

— Надо было оставить Машу у меня.

— Надо было, — к моему удивлению соглашается Никольский. — Но там отец.

Да… свекр и Володя на нервах в замкнутом пространстве в условиях напряженного ожидания — это предпосылки к взрыву.

— Ладно, ждите здесь. Если ты сорвешься среди ночи…

Я умолкаю, внезапная мысль о том, что Настя умрет и Никольскому придется ехать в больницу, пугает. Няню уже не вызвать, прислуга разъехалась по домам. Пожалуй, я ищу причины для того, чтобы оставить их здесь, но какая разница? Настя — не чужой мне человек, я всем сердцем люблю эту талантливую и целеустремленную девочку. И меня, как и Владимира, мучает вопрос: что же такое у нее случилось?

— Ты разговаривал с Крестовским? Что могло случиться, что она напилась и взяла машину?

— Разговаривал. Он снял ее с этапа.

— Что? Почему?!

— Не знаю. Сказал, решение штаба такое, вместо Настьки должна была поехать восстановившаяся после травмы Гаврилова.

— Но так нельзя! Это глупо… Гаврилова пропустила первый этап, у нее никаких шансов на финал, у Насти были все, даже со вторым или третьим местом были!

— Ксюх, я понятия не имею, что они там нарешали. Разберусь, когда Настя очухается. Но бухать и прыгать в тачку из-за просранного этапа глупо. Мы с ней это обсуждали, есть еще чемпионат России, мира. Дурь какая-то. В душе не ебу, что ей в голову ударило. Влюбилась, может. Да и похрен сейчас.

— Да, ты прав. Я пойду, уложу Машу и постелю тебе.

В комнате всего один диван-книжка, раскладывающийся в неудобную, но достаточно большую для двоих кровать. Я вряд ли сегодня усну, буду по кругу гонять мысли о Настьке, забивая их работой. Ночь — отличное время, чтобы заняться творчеством, правда сложно выдавать креативные идеи в таком состоянии. Возня с дочерью немного успокаивает, но очень сложно, представляя Настьку в больнице, не переносить эти мысли на Машку.

— Сегодня будешь ночевать у мамы, да?

— А папа?

— И папа будет здесь, рядом с тобой ляжет.

— А ты?

— А я пока буду работать. Мне нужно закончить дизайн к завтрашнему дню.

— А что такое дизайн?

— Картинка красивая.

— Здолово!

— Да. Здорово. Солнышко, а может, уберем динозаврика на ночь? Папе будет неудобно.

— Нет! — Машка надувает щеки и прижимает игрушку к себе.

— Ну, ладно. Будете спать еще и с динозавриком. Все, закрывай глазки.

В комнате темно, только экран компьютера слабо освещает противоположную стену. Машка сворачивается клубочком в обнимку с игрушкой, только зеленый хвост торчит из-под ее щеки. Я кладу ее к стене, как можно дальше от края дивана и поднимаюсь, чтобы вернуться на кухню. В коридоре сталкиваюсь с Никольским, и в воздухе повисает неловкая напряженная пауза.

— Ну и нахрена? — спрашивает он.

— Говори тише, Маша уснула.

— Ну и нахрена? — повторяет он, но уже шепотом.

— Настя мне не чужая. Маша тоже. Они обе тебя любят. Нельзя садиться за руль в таком состоянии, если ты поел — иди и спи, утром вызовешь водителя, и он вас отвезет. Если хочешь снова поругаться, то пошли во двор, а не то соседи полицию вызовут.

— Хочу в душ. Есть полотенце?

Отдаю ему чистое полотенце и, пользуясь передышкой, сажусь за комп. Стараюсь щелкать клавишами как можно тише, чтобы не разбудить дочь. Удивительно, как я отвыкла ночевать с Машкой в одной комнате.

Дизайн идет со скрипом, в голову ничего не лезет. Я смотрю на десятки, а может, и сотни обложек, пытаюсь ухватить тренд, идею, разобрать на составляющие интересные решения топовых оформителей, как учили на курсах. А в голове только Настя, Настя, мысли о ней, о карьере, об операции, о том, как ей помочь. Как помочь Володе, как поддержать Бориса Васильевича.

Никольский выходит из душа в джинсах, но без рубашки, чем невольно привлекает мое внимание. Я снова украдкой, в отражении небольшого зеркальца на столе, рассматриваю татуировки. Замысловатые геометрические узоры, складывающиеся в единый символ неизвестного значения. Как же хочется спросить, что они значат!

Но я усилием воли отвожу взгляд и возвращаюсь к работе.

Бывший не собирается спать, и я его понимаю. Он лежит на своей половине дивана, заложив руку за голову, листает новостную ленту, пока телефон заряжается. И периодически бросает на меня любопытные взгляды.

— Что ты делаешь?

— Работаю.

Мы говорим шепотом, чтобы Машка не проснулась, ибо оба знаем, что в этом случае уложить ребенка обратно будет не так-то просто. Никому не улыбается половину ночи прыгать вокруг нее с книжками и игрушками.

— Что за работа?

— Ты действительно не знаешь? Я думала, ты следил за каждым моим шагом.

— Нет. Не следил. Знаю только, что ты ушла из ресторана. Кстати, почему?

— Издеваешься? — фыркаю я. — Меня уволили!

— За что?

— А то ты не знаешь. Сказали, чтобы искала эротических приключений в другом месте. Управляющая знала о нас в кабинке.

— Серьезно? Как она узнала?!

— О, да, это же было так незаметно!

— Ты могла позвонить, я бы разобрался.

— Ты же со мной попрощался. Кстати так и не сказал, почему вдруг. Что заставило тебя передумать?

— Не скажу, Вишня. Эту тайну я унесу с собой в могилу.

А вот теперь любопытство играет с новой силой. Я бы пристала с расспросами, но по лицу вижу, что бесполезно. Хрупкий мир разрушать не хочется, что бы ни заставило Никольского передумать — это определенно благо для меня.

— Попробуй разбитое зеркало, — вдруг говорит он.

— Что? 1439f7c

— Закрой картинку разбитым окном или зеркалом. Будет красиво, эффект мозаики.

— А… о… спасибо. Я попробую.

Хорошо, придется признать: во вкусе ему не откажешь. Дорогие машины, костюмы, часы, интерьеры, курорты. Никольский выбирал не только дорогое, но и отвечающее его чувству прекрасного. Он ненавидел стиль «дорохо-бохато» с начищенными до зеркального блеска мраморными полами, люстрами из чешского хрусталя и позолоченными «рококо-мотивами». Обожал хай-тек, классику, лофт. И, надо признать, идеально угадал с зеркалом для сборника мистических рассказов.

Меня так увлекает работа, что я не замечаю, как бывший засыпает поверхностным тревожным сном. Телефон лежит рядом с ним — на случай новостей о Насте, а под боком сопят Машка и динозаврик. Удивительно умилительная картина. Когда он спит, расслаблен и не прожигает меня своим взглядом, он красивый. Они с Машкой — копии друг друга, только дочь по-девичьи утонченная, а его черты лица грубые, четко очерченные.

Я беру из шкафа второе одеяло и на всякий случай накидываю на них обоих. Машка не привыкла спать в квартире, она ненавидит холод и в ее комнате часто работает камин.

Не удержавшись, я пальцем осторожно касаюсь черной линии на плече Владимира. Как будто татуировка будет ощущаться… нет, это обычная кожа. Теплая, почти горячая, кожа со знакомым запахом вишни — Верка подарила мне на прошлый Новый Год целый мешок всяких средств из ягодной коллекции.

Потом я возвращаюсь к компьютеру. Сижу до тех пор, пока глаза не начинает жечь. Обложка почти готова, и я кладу голову на руки. Всего лишь на минутку, чтобы прикрыть глаза и дать им отдохнуть. Минута превращается в бесконечность, а неудобный твердый стол кажется мягкой подушкой, которую я обнимаю, с наслаждением прогибаясь в пояснице.

Запоздало приходит мысль, что мне действительно как-то слишком мягко, но обдумать я ее не успеваю. Спать хочется невероятно.