Глава одиннадцатая

Ксюша

Раньше казалось, что дни тянутся бесконечно. Вот понедельник — и Володя ушел на работу, я отвезла Машу в сад и занимаюсь какой-то фигней. Еду на маникюр, потом в салон, обновить кончики и челку, потом заезжаю в магазин за подарком для Веры, потом брожу по парку, слушаю аудиокнигу и лениво листаю сайт с подборками обучающих вебинаров, креативных курсов и прочей ерунды.

Вечером я задам мужу вопрос «Хочу научиться рисовать акварелью, как думаешь, стоит?», получу «Как хочешь» — и запишусь на очередной бесполезный мастер-класс. Убийцу времени… Мне до сих пор иногда хочется научиться чему-то новому, как и раньше, но беда в том, что никто не оценит, а мне почему-то это всегда было важно. Когда жила с родителями, всегда можно было похвастаться удачным эссе перед отцом и получить одобрение. А вот в замужестве похвалы очень не хватало.

А теперь я работаю, и дни пролетают мгновенно. Кажется, вот только я уснула, едва голова коснулась подушки, а уже новый день.

Заходил Олег, но, думаю, разочаровался. Посетителей было ужасно много, и мы успели перекинуться лишь парой слов, пока я приносила заказ. Он порывался было подождать конца смены, но и сам понимал, что вечером я не буду настроена на свидания.

— Мне пора возвращаться. Ты согласишься со мной погулять, если я еще как-нибудь приеду?

Конечно, я согласилась. И провожала его взглядом с легкой грустью, потому что воскресенье, несмотря на встречу с Никольским, выдалось почти идеальным. И я была бы не прочь получить еще одно такое воскресенье, тем более, что после пятницы и субботы мне это понадобится.

Я живу встречей с Машкой, приближаю пятницу, как могу, и наконец она наступает. У меня не болят ноги, я получила свое право сбежать пораньше. Несусь на всех парах в садик, предвкушая вечер с дочкой.

— Ма-а-а-ма! — кричит Машка и виснет на моей шее.

На улице уже не так много красивых разноцветных листьев, да и гулять в парке холодно, поэтому я придумала для нас развлечение.

— Солнышко мое, ты подумала, чем хочешь заняться? Помнишь, я говорила, что угадаю?

Машка смотрит большими глазами и я смеюсь, понимая, что дочка напрочь забыла.

— Я хотела в зоопалк, а потом папа сказал, что все звели сплятались и им холодно, и я забыла…

— Да, в зоопарке сейчас прохладно. Ну ладно, не переживай. Мы с тобой сейчас пойдем рисовать.

— Лисовать? Гуашью?

— Нет, мы с тобой будем, как настоящие художники, рисовать акрилом на холсте.

Хорошо работать в проходном месте рядом с кучей торговых центров, универов и офисных зданий. В ресторанчике есть специальная стойка для рекламок партнеров. По флаерам из некоторых компаний мы даем скидку на бизнес-ланчи, а они, в свою очередь, размещают у нас рекламу. Там я нашла рекламу творческого центра, в котором проводятся мастер-классы для мам с детьми. Машка всегда любила рисовать, а уж повозить кистью на настоящем холсте, да еще и перед мольбертом, с чаепитием — я и сама жду мастер-класса с нетерпением.

Мы приезжаем в центр чуть заранее, но приветливая девушка на ресепшене провожает нас в большой светлый зал, где на круглом столе уже ждут мольберты и холсты. В углу комнаты детский столик с угощением, играет веселая музыка.

— Здравствуйте, — улыбается преподавательница. — Проходите, выбирайте себе место. Сделать вам чаю?

— Да, если можно, мы замерзли.

А я еще и не успела пообедать, так что отдала бы за чашку чего-нибудь горячего пол царства.

— Меня зовут Евгения, я сегодня буду вести мастер-класс для вас. Солнышко, как тебя зовут?

— Маша, — немного стесняется, прячется за меня, но с любопытством выглядывает и рассматривает Евгению.

— Очень приятно, Маша. Будешь сегодня с мамой рисовать котиков или собачек?

— Собачек!

— Она хочет собаку, — улыбаюсь я. — Но папа не разрешает… то есть, не разрешал…

— Я тоже хочу собаку, — улыбается Евгения.

— Тоже папа не лазлешает? — спрашивает Машка.

— Нет. Кот. Он почему-то категорически против. Аллергия, наверное.

Машка расслабляется и через пару минут уже носится по комнате, рассматривая картины на стенах, интерьер, мольберты и палитры.

— Маша, осторожно! Ничего не сломай!

— Пусть бегает, у нас нет ничего стеклянного и опасного. Как я могу к вам обращаться?

— Ксения. Можно просто Ксюша.

— Рисовали когда-нибудь?

— Только несколько онлайн-курсов компьютерной графики, но знаете, в фотошопе все намного проще. Краски меня пугают.

— Не волнуйтесь, у меня рисуют все. Но дети быстро устают, так что велика вероятность, что заканчивать вам придется самой. Вон там, если что, детская комната, можно играть. Туалет налево. Сейчас ждем еще двух мамочек — и начинаем. Как правило, дети знакомятся между собой — и студия превращается в балаган. Но будет весело, это я гарантирую.

Евгения ошибается, во всяком случае, в отношении Маши. Рисовать дочке нравится, она с упоением водит кисточкой по холсту, приходя в восторг от того, как ложатся мазки. Мы рисуем веселую собачку в траве. Я намечаю контуры, а Маша раскрашивает. Внимательно случает Евгению, которая каждый шаг показывает на большом холсте у себя, и, высунув от напряжения язык, пытается повторить.

Собачка получается отличной, немного кривоватой, но очень веселой и мультяшной. Машка хихикает от восторга, когда я тонкой кисточкой рисую пёселю усы. Привести ее сюда было хорошей идеей: я могу держать свою девочку на руках, гладить по мягким волосам, пока она сосредоточенно рисует траву, направлять ее крошечную ручку. Тосковать по славным временам, когда мы вместе мастерили что-нибудь в садик.

— А теперь можете подписать картину. Или на обороте написать пожелание, если кому-то хотите ее подарить.

— Машунь, кому подаришь картину?

А я ведь знаю ответ.

— Папе!

Папе… моя ж ты маленькая, ласковая малышка.

— Давай подпишем.

— Ты подпиши, ты класиво пишешь!

Приходится мне взять ручку и на обороте холста как можно красивее вывести пожелание, под диктовку Маши.

— Папочка, — сопит дочка под руку, — мы тебя очень любим.

Я замираю над холстом, физически не могу это вывести, но Маша настойчиво меня пихает.

— Мама, пиши! Я хочу печеньку!

Остальные дети уже вовсю лакомятся чаем с печеньем, довольные собой. Я быстро дописываю пожелание и отпускаю Машу немного поиграть с ребятами. Наши часы с ней пролетели незаметно, я чувствую, как щемит сердце от того, что вскоре придется ее вернуть. И снова жить до пятницы, считать дни до встречи с дочерью.

В машине мы играем в ладошки, я слушаю стишок, который Маша разучила на праздник осени и восхищаюсь картиной. Дорога из города до дома раньше казалась невыносимо долгой, а сейчас ощущение, что она пролетает за один миг.

Я выхожу из машины, вытаскиваю Машку, но, вопреки ожиданиям, из дома не выходит няня, чтобы нас встретить. Оборачиваюсь к водителю:

— Мы приехали рано?

— Нет. Время ровно восемь.

— Почему никого нет?

— Не знаю. Я не получал указаний.

Пожав плечами, я толкаю калитку забора и, к моему удивлению, она открывается.

— Ну, пойдем, мы не гордые.

Я так давно не была в этом доме… не думала, что еще хоть однажды меня пустят на его порог. Но вот я поднимаюсь по ступенькам и стучу в дверь, ожидая увидеть экономку, уже готовясь к привычному, хоть и все еще обидному взгляду с примесью жалости и смущения.

Но мне открывает Владимир.

— Это ты… — говорит он, словно не ждал меня.

Может, у него куча работы, и бывший забудет об уговоре?

— Я привезла Машу. Думала, нас встретит няня.

— Папа, это тебе! — Машка тут же протягивает ему картинку. — Это мы с мамой нарисовали!

— Заходи, — кивает Никольский.

Я мнусь на пороге дома, не хочу туда входить, не хочу снова окунаться в прошлое, еще сильнее вязнуть в болоте.

— Зайди, говорю, сегодня я хочу провести ночь дома.

Намек понятен. Сделав глубокий вдох, я вхожу внутрь, все еще держа Машу на руках, хоть она уже и безумно тяжелая. Еще полгода — и я не смогу ее поднять.

— Ну-ка, давай посмотрим, что ты мне здесь нарисовала. — Владимир опускается на корточки, когда я ставлю дочь на пол. — Какая собака красивая.

— Ты мне купишь такую же? Купишь, да?

— Мы уже говорили. За собакой некому ухаживать, вот пойдешь в школу — обсудим еще раз.

Машка тоскливо вздыхает, и я ее очень понимаю. Я вместе с ней просила собаку еще когда мы жили вместе, и уж у меня-то времени на уход было в достатке. Просто Вова не любит животных в доме, и с этим всем приходилось мириться. Только зря он надеется, что Машка до школы забудет о собаке — я мечтаю о ней двадцать лет.

— Я думала, нас встретит няня, — говорю, пока Маша возится с ботинками.

— Она заболела и не вышла.

— Значит… — у меня екает сердце. — Все отменяется? Ты сегодня с Машей?

— Уложи ее и спустись в гостиную, — говорит Никольский. — Я не хочу отказываться от удовольствия из-за чужих больничных.

Странно, но я одновременно испытываю и радость и досаду. Радость от того, что проведу с Машкой лишний час, снова уложу ее спать, как и раньше, пока я была нормальной мамой, а не… пятничной. А досаду от того, что близость Владимира даже не откладывается. И здесь, в доме, где мы так долго вместе прожили, все будет сложнее. Хотя неделю назад я и до глубины души оскорбилась сауной. Сейчас, пожалуй, я бы даже обрадовалась ей.

- Раз уж ты рискнул и впустил меня в дом, хотелось бы принять душ. Я так-то с работы.

— Ванная в моей комнате к твоим услугам. Вторая дверь налево, сразу после лестницы.

Отвернувшись, я улыбаюсь. Володя переехал в другую комнату, не захотел оставаться в той, где мы жили. Сбежал, спрятался от воспоминаний. Сначала вычеркнул из своего мира не только меня, но и все напоминания обо мне, а потом… ярким маркером снова вписал мое имя.

И все же какие волшебные минуты, когда я могу заботиться о Маше. Искупать ее, расплести косичку, причесать мягкие темные волосы, переодеть дочь в забавную пижаму с совятами и принести ей стакан теплого молока с печеньем. Читать ей сказку на ночь и мысленно уговаривать мироздание продлить чуть-чуть мгновения, дать мне еще минуту… еще страничку, еще одну маленькую главу.

— Мамочка, а ты будешь жить с нами? — спрашивает Маша.

У нее уже закрываются глазки, слишком много впечатлений для одного дня маленькой пятилетней девочки.

— Нет, солнышко, я пришла в гости. Мне скоро на работу, но в следующую пятницу мы с тобой снова куда-нибудь сходим.

— Лисовать?

— Может и рисовать, малыш. Посмотрим. А теперь засыпай.

— Включишь звездочки?

— Конечно.

Я и сама готова лечь рядом с дочерью и смотреть в потолок, засыпать под проекцией Млечного Пути. Но вот Маша отрубается, едва я гашу свет, и причин оставаться в комнате дочки больше нет. Как же не хочется расставаться с ней на целую неделю!

Но, может, я успею поцеловать ее утром, перед уходом. Это будет уже чуть больше, чем было на прошлой неделе. Надежда, что я отвоюю хотя бы треть Машкиной жизни, все крепнет.

Так странно ходить по дому, который долгое время был родным, и понимать, что отныне у тебя прав не больше, чем у гостя. Я долго рассматриваю спальню Володи, но кроме фотографии Маши на тумбочке ничто не свидетельствует о том, что в спальне кто-то живет. Хотя, с другой стороны, что я ожидала? Фото Иванченко? Мою фотографию, прилепленную на мишень для метания дротиков с дыркой на глазу?

Плевать. Я больше не могу обо всем этом думать. Поэтому возвращаюсь в коридор, достаю из шкафа экономки чистое полотенце и иду в душ. Горячие струи воды смывают накопленную за день усталость и запахи ресторана. А вот краски отмываются с трудом, скорее скорябываются, и от ногтей на коже остаются красные полосы.

Приходится вымыться шампунем Никольского, и на миг кажется, что он рядом. Вот он, его запах, окутывает меня, впитывается в кожу. Если закрыть глаза, может почудиться горячее дыхание возле уха.

Я вздрагиваю, открываю глаза… но в ванной никого нет.

А когда выхожу в спальню, дверь открывается, впуская Владимира.

— Ну вот, — сокрушается он. — Не успел. Хотел к тебе присоединиться в душе… ну да ладно.

Володя в мгновение ока оказывается рядом со мной, притягивая к себе, не обращая внимание на влажное полотенце. Которое, впрочем, тут же падает к ногам. Оказавшись совершенно обнаженной, я задыхаюсь, не то от совершенно лишнего смущения, не то от жара, что исходит от бывшего мужа.

— Скучала по мне, Вишня? — хрипло тянет он.

И рассматривает меня… словно ищет изменения или выбирает кусочек повкуснее.

— Как прошло твое свидание?

Проводит пальцем по щеке — и я уплываю, сознание превращается в сладкую вату. Легкую, воздушную. Хочется закрыть глаза и отдаться во власть этой нежности. Пусть притворной, пусть прелюдии к основной игре, пусть наутро будет плохо и тоскливо, зато сейчас… закрыть глаза и представить, что я любима.

— Ну же, Вишенка, я задал вопрос. Как твоя встреча с тем врачом? Расскажи мне…

— Какая разница? — я хмурюсь.

А меж тем руки Никольского повторяют контуры позвоночника, отчего в коленях появляется странная слабость.

— Мне очень интересно. Он тебя поцеловал? Вишенка… я спрашиваю, вы целовались?

— Нет! — выдыхаю я.

— Хорошо, — мурчит, словно сытый кот. — Потому что ты моя… потом… однажды, когда я тебя отпущу…

— Можешь сроки обозначить? — поднимаю голову. — Я в календарике отмечу.

Потом мы целуемся.

Это так странно и почти привычно, хотя все еще безумно. Каждая клеточка моего тела горит, а ведь это всего лишь поцелуй и неторопливые поглаживания спины. Но чувствительность повышается в разы, а еще сейчас меня не отвлекает боль, и черт… лучше бы отвлекала, потому что я себе уже не принадлежу, я как глина в умелых горячих руках, подаюсь на любое движение, не могу и не хочу сопротивляться, а еще…

А еще в тот момент, когда я запускаю руки в темные жесткие волосы бывшего мужа, притягивая его ближе, заставляя углубить поцелуй, снизу доносится какой-то грохот.

— Это кто? — шепотом спрашиваю я, отстранившись.

— Маша?

— Она спит.

— Тогда хрен знает. — Никольский удивлен. — Сейчас выясню.

— Нет! — Я хватаю его за руку в идиотском приступе отчаянного страха. — Не надо!

— Не дури, охрана на посту, надо выяснить, какого хера они ворон ловят.

Он идет к двери, и я порываюсь было следом, но тут же понимаю, что совсем голая — и бросаюсь к постели, где оставила одежду. Натягиваю джинсы, футболку и прямо босиком несусь вниз, а сердце стучит от страха. И зачем я туда спускаюсь? Меня ведет какой-то совершенно иррациональный страх. Его нельзя сформулировать и описать, его можно только прочувствовать.

— Р-р-ребенок! — слышу я пьяненький и безмятежный голос прежде, чем влетаю в гостиную. — Я пр-р-ришел!

Господи… это его отец. Всего лишь свекр… у него всегда были ключи от дома, правда, на моей памяти он ни разу ими не пользовался.

— Зачем? — мрачно интересуется Никольский.

— А мне домой… ой… фу-у-ух… нельзя. Я на ковер того… ну, как Рекс в прошлом году… Никитична сказала, еще раз ковер загадим — убьет! Так что я к тебе… переночую тут на диване, а прилетит этому, как его…

Свекр впадает в задумчивость.

— Рексу, — подсказываю я.

Борис Васильевич с трудом фокусирует на мне взгляд.

— О… дети. Какие вы дети. Ма-а-аленькие еще. Глу-у-упые.

— Мне вообще тридцать шесть.

А мне весной двадцать шесть, но я молчу. Есть шанс, что свекр меня не узнал и наутро не вспомнит. И этому человеку я доверила жизнь Володи! Вот как можно рассчитывать на его защиту, если он боится собственную экономку, которая за ковер может на тот свет отправить?

— Как это… ик… не маленькие… да вы на себя посмотрите! Один разрисованный… вторая разноцветная. Ой, дети-дети…

И с протяжным тоскливым «эх-х-х» Борис Васильевич падает на диван.

— Все, — Никольский с полминуты мрачно взирает на отца, а затем поворачивается ко мне, — можешь собираться домой. У меня больше не стоит.

— Какой ты чувствительный мальчик, — фыркаю я. — Чувствительный и разрисованный… Думаешь, снова Марьиванна отшила?

— Я бы на ее месте уже ему дал, — бурчит Вова.

Отношения его отца с учительницей младшего сына Данила — анекдот семьи Никольских. Оставшись без жены, Никольский-старший несколько лет горевал, а потом вдруг влюбился. Даня был хулиган — оторви и выбрось, с самого детства давал прикурить и нянькам и учителям. Обычно все вопросы его поведения решались через текущую няню, но вот в школу пришла работать молоденькая, только что из педа, учительница с классическим именем Мария Ивановна. Получила свой пятый класс в руководство и впечатлилась талантами Данила Никольского. Ошарашенная девушка добилась аудиенции самого Бориса Васильевича. Разъяренный такой наглостью обслуживающего персонала Никольский-старший явился в школу и…

Влюбился по самые помидоры. Бедная Марьиванна не знала, куда деваться от поклонника, который в буквальном смысле не давал ей прохода. Все отказывала и отказывала, а Никольский, как благородный рыцарь, все подкатывал и подкатывал, разве что периодически меняя коней.

Данька уж давно закончил школу, Марьиванна перестала быть зеленой училкой с глазами испуганной лани, а Борис Васильевич все надеялся и верил. И не забывал раз-два в месяц заезжать к возлюбленной в надежде на снисхождение. По-моему, у них даже пару раз что-то получилось, во всяком случае, на свидание они сходили.

Но воз и ныне там: Никольский-старший нет-нет да заедет к Марьиванне, та его пошлет — и он запивает горе коньяком. Вот только на диване у сына ночует впервые… А так вообще он не пьет. И по бабам не бегает. Ну золото, а не мужик, и чего этой Марьиванне не хватает? Надо взять у нее мастер-класс.

Мы возвращаемся в спальню под богатырский храп свекра. Ни о какой бурной ночи речь уже не идет, и я даже не знаю, ощущаю разочарование или облегчение. Пожалуй, разум однозначно выдыхает, а вот тело… тело ломит, как при гриппе. Мне не нравится это чувство, оно порождает ощущение несправедливости, а еще толкает на глупости.

Например на безрассудный вопрос:

— Володь, можно я кое-что спрошу? У тебя… у тебя с Дарьей Иванченко что-то было?

Он замирает в дверном проеме, прожигает меня взглядом. Или мне кажется, или в последнее время в нем куда меньше ненависти, чем раньше. А может, Володя устал. Невозможно так долго и всей душой кого-то ненавидеть, это чувство отнимает все силы. Уж я-то знаю, я пытаюсь заставить себя его почувствовать каждый день.

— С чего ты вдруг о ней вспомнила?

— Так, нашла кое-что в бумагах отца.

— Что?

— Сначала ответь на вопрос.

— Я не хочу об этом разговаривать.

— Считаешь, я не заслужила правду?

— Прости? Правду? Какую, мать твою, правду ты сейчас от меня требуешь?

— У вас был роман!

— Ну, был. И что с того?

Не знаю, почему произнесенная вслух фраза оказывает эффект сродни удару по голове. Я ведь поняла это, едва услышала о том, кто скрывается за именем Азалии. Поняла, что муж изменял мне с девушкой, которая снилась в кошмарах, которая превратила в ад мою учебу.

Я так и не узнала, за что Иванченко меня ненавидела, но запомнила каждую ее издевку, некоторые из которых выходили далеко за пределы веселых розыгрышей. Никак не получается представить ее рядом с Никольским.

— Что с ней случилось?

— Какая разница? У нас был роман до свадьбы.

— До? И… почему он закончился?

— Я сделал ей предложение. Она отказалась. Все очень просто, прошла любовь — завяли помидоры.

— И ты женился на мне.

— Да. Я женился на тебе. Что, как видишь, стало ошибкой.

— Не говори так. Маша — не ошибка. Наверное, ты был бы счастливее, родись она у Даши, но…

Я отскакиваю от бывшего мужа, когда тот практически рычит:

— Не смей о ней говорить!

— Что… прости? Не сметь говорить о твоей бывшей или о моей дочери?! Володя, очнись! Забудь на минуточку о том, как я тебя раздражаю, неужели я не заслужила хотя бы знать, за что моя чертова жизнь рухнула!

— Нет!

Одним движением в порыве ярости Никольский сносит с ближайшей полки какие-то книги и статуэтку. С грохотом она раскалывается на кучу обломков, и они поблескивают в слабом свете люстры.

— Нет, мать твою, ты нихрена не заслужила, слышишь?! Вон! Пошла вон из моего дома, я не хочу тебя больше видеть!

— Не кричи, ты разбудишь Машу! Эта дрянь не стоит ни единой слезы твоего ребенка, ясно?!

На миг мне кажется, что Володя сейчас меня ударит. В его глазах пылает пламя, оно разгорелось за считанные секунды и сейчас грозится уничтожить все на своем пути. Бывший подскакивает ко мне, сжимает мои плечи руками и несколько раз встряхивает.

— Не смей говорить о ней! Твой папаша ее убил! И ему повезло, слышишь, повезло, что он сдох раньше, чем я нашел доказательства этого!

Комната качается, перед глазами плывут темные круги — и я оседаю на пол. Эти слова теперь клеймо, я запомню их на всю жизнь, я никогда еще не слышала ничего, страшнее, разве что ледяное, полное ненависти, обещание навсегда разлучить меня с Машей.

— Я ведь не знала… Вов, я не знала.

— Да плевать.

Он равнодушно смотрит на меня сверху вниз. Надо подняться, но сил почти нет, а еще очень дрожат руки, и сердце пропускает удары, забывает собственный ритм.

— Прости. Я не хотела сделать тебе больно, я просто… это сложно объяснить, я никогда тебе не рассказывала…

Слова застревают комом в горле, я физически не могу рассказать ему сейчас о том, как доводила меня Даша. И еще мне кажется, что не имею права. Часть меня хочет вдребезги разбить эту хрустальную любовь всей его жизни, рассказать, какое нутро было у его обожаемой Иванченко, а другая часть умирает, с тоской понимая, что мне было бы легче, если бы слова про отца никогда не прозвучали. Если бы он остался в моей памяти как хороший человек.

И Володе будет легче с этой его проклятой любовью к мертвой девушке. В сражении с которой я проиграла еще тогда, в первый же день знакомства с Никольским.

С трудом, но я поднимаюсь. Начинает дико болеть голова, хочется на воздух, вдохнуть кислород, оказаться в одиночестве.

— Мне жаль. Ее. То есть… мне жаль, что она умерла и что вы не смогли быть вместе.

— Черта с два, — все тем же металлическим голосом произносит бывший.

Я вскидываю голову.

— Что?

— Черта с два тебе жаль. Не прикидывайся понимающей и сочувствующей. Ты куда больше похожа на отца, чем хочешь показать. Иди к черту, Ксюша, я не хочу тебя видеть, я не хочу к тебе прикасаться, я не хочу, чтобы ты находилась рядом с моей дочерью. Я хочу, чтобы ты исчезла, ясно?! Раз и навсегда исчезла из моей жизни!

— Я не знала! — мой голос срывается на крик и уже плевать, проснется ли Маша, услышит ли свекр, мирно спящий на диване. — Я ничего о вас не знала, как и об отце, Даша…

— Я сказал не смей произносить ее имя! Не смей думать о ней! Все, что нужно, ты уже сказала! Большего мне не надо. Я повторяю еще раз: вон! Вали из этого дома, забудь сюда дорогу и забудь обо всех уговорах. Тебя в моей жизни больше нет. А Машка справится, она тебя забудет. Отложишься в ее голове как очередная подружка папы. Одной больше, одной меньше, так?

Я замираю, и весь мир замирает вместе со мной. Я уже слышала эту фразу от него, в точно таком же приступе яростной боли, которую без труда можно прочесть в темной глубине его глаз. И я слышала эту фразу раньше, я…

Нет. Не слышала. Я ее произносила.

— Ксюнь, ты точно на встречу выпускников не пойдешь?

— Вер, что мне там делать? Я универ не закончила. Да и видеть его не хочу. Каждый раз, как вспоминаю, сразу хочется помыться. Ненавижу каждый день, проведенный там, спасибо Иванченко. Надеюсь, карма есть и однажды ей больно прилетит ответка.

— Ксюха… — Вера смотрит, чуть побледнев. — А ты не знаешь, да? Совсем ничего? Ее сегодня нашли. Застрелили и сбросили в реку, случайно принесло течением.

— Дашу?

— Ага. Захарова пост делала.

Я не знаю, что чувствую. Внутри поднимается старая обида, злость на унижения и травлю. Я помню, как Даша будто невзначай вылила в мою сумку стакан кофе, помню, как она лишила меня стипендии, стащив из деканата ведомость, помню, как она с подружками заперла меня в кабинке женского туалета и выключила свет. А еще помню, как ее дружок лапал меня, затащив в раздевалку в спортзале.

Воспоминания проносятся в голове, и я с ужасом понимаю, что мне ее не жаль. Любой нормальный… любой ХОРОШИЙ человек бы сейчас испытал жалость или страх, а я… на короткий миг я думаю о том, что карма все же есть. И словно чужие губы произносят:

— Плевать. Одной больше, одной меньше.

— Ты слышал… — онемевшими губами произношу я.

— Иди домой, — глухо говорит он, отворачиваясь к окну.

— Слушай… я была расстроена, я не имела в виду, что рада ее смерти, я не знала, что ты слышишь, и что тебя это ранит, черт, да я даже не знала о вашем романе! И… да, я никогда не испытывала к Иванченко теплых чувств, мы учились на одном факультете и она была не самой приятной девчонкой. Ты не можешь отбирать у меня Машу только потому что я не воспылала нежными чувствами к твоей любовнице.

— Все сказала? — равнодушно интересуется бывший.

Мне хочется двинуть ему по лицу, заставить выйти из этого ступора, пусть даже в ледяную ярость, что бушевала в нем еще несколько минут назад.

— Я не горжусь тем, что ляпнула. И я была бы сдержаннее, если бы знала, что она для тебя важна. Но я любила тебя, слышишь, тебя, а не Иванченко! И понятия не имела о вас. Придумай мне, пожалуйста, другой грех. Можешь ненавидеть меня за преступления отца, за пять лет ненавистного брака, отбирать Машу, считая, что я недостаточно хорошая мать для нее. Но не смей заставлять меня платить ребенком за ЭТУ женщину.

Он не услышит или не захочет услышать, по крайней мере, сейчас. Это все равно, что спорить со стеной. Сейчас бывший напоминает мне самого себя в последние годы брака. Когда я спрашивала, как у него дела — он делал вид, что не слышит, когда пыталась о чем-то рассказать, он игнорировал и выходил из комнаты. Теперь я знаю, почему, но легче от этого не становится.

Чего я ждала? Справедливой причины для ненависти? Но ее нет и быть не может, я никогда не давала повода так люто себя ненавидеть.

Зато давал отец.

Верю ли я в то, что он убил Дашу? Раньше сказала бы, что это невозможно, а теперь не знаю. Отец не святой, долги и стервятники, кружившие надо мной после его смерти, подтверждают это. Но убийство? Что такого сделала Иванченко, что он организовал ее убийство? Уж вряд ли это страшная месть за нашу с ней войну в универе.

Никольский продолжает смотреть в окно, я не вижу его лица и не хочу видеть. Голова раскалывается от боли, мне жизненно необходимо обдумать услышанное. Я бесшумно спускаюсь вниз и выхожу из дома, несусь прочь, в то время как невыплаканные слезы отдаются болью в горле.

Уже у самого въезда в поселок понимаю, что телефону осталось жить минут пять, зарядки почти нет, и вызвать такси я не успею. Быстро пишу смску Вере с просьбой забрать — и экран гаснет, оставляя меня в одиночестве и темноте, у холодных ворот.

Закусив губу, я смотрю в сторону дома, но проклятая гордость не дает вернуться. Увидела ли Вера смс? Приедет? Проснется ли от звука? Я не знаю, но хочу надеяться.

Налички рублей четыреста, теоретически хватит на попутку. А на практике дорога достаточно безлюдная, до трассы минут тридцать пешком и… я нервно смеюсь. Если замерзну здесь, Вова, должно быть, будет счастлив. Даже организует похороны по высшему разряду, а после откроет бутылочку хорошего вина и выпьет за долгожданную свободу.

Боже… Даша продолжает мучить меня даже спустя столько лет!

Я не принимаю ненависть мужа, но, кажется, понимаю ее. Меня саму одолевают странные чувства, часть меня все еще любит отца, а другая готова ненавидеть всем сердцем. За то, что из-за него рухнул целый мир, за то, что он так и не стал отцом из детской мечты. За то, что умер, бросил меня и не может ответить на вопросы. За то, что не думал о будущем своего ребенка, ввязываясь в опасные игры с властью.

Обида за несправедливую ненависть бывшего сжимает сердце, но еще сильнее внутри все болит от того, что я причинила ему боль и даже не поняла этого. Разве можно не видеть, как человек, которого ты любишь, сходит с ума по другой? Почему я не увидела? Почему не ушла, когда еще можно было сделать это гордо и тихо?

Я порядком замерзаю, стоя на обочине. Похоже, придется идти к трассе и пытаться поймать попутку там. Ну, или возвращаться в дом, просить вызвать мне такси или зарядить телефон, но… не могу. Устала.

Накатывает какое-то странное равнодушие. Даже когда вдалеке появляется свет фар, я медленно поднимаю руку, внутри теплится лишь слабая надежда, что водитель остановится.

Останавливается. Из окна высовывается Вера, заспанная и недовольная, и кричит:

— Никольская! Ты меня неврастеничкой сделаешь! Садись в машину, быстро!

Мне не надо повторять дважды, я запрыгиваю в теплый салон и сразу же тяну заледеневшие руки к печке.

— Ну, ладно хоть одетая. Я думала, он тебя совсем на мороз выкинул!

— Да нет. Телефон просто разрядился. Я забыла о нем.

— И что? Эта сволочь не могла водителя вызвать?

— Он не знает. Я ушла… мы поссорились, и я громко хлопнула дверью. Фигурально выражаясь.

— Поссорились, — бурчит Вера. — Какое уникальное событие! В бардачке термос лежит, хлебни глинтвейна.

Горячее пряное вино согревает еще и изнутри. Я смотрю на пролетающие мимо темные деревья, вдыхаю запах корицы, имбиря и апельсина, и впервые в жизни не понимаю, что делать. У меня нет ни одного варианта, ничего, кроме тоски.

— Вер, скажи, я очень плохой человек?

— Чего?

— Я выяснила, почему Володя так вдруг изменился. У него был роман с Дашей. Потом ее убили. Помнишь, мы с тобой говорили об этом, и я сказала, что мне плевать? Он это слышал.

— А ты должна была алтарь ей соорудить? Или сдохнуть в процессе скорби? Чего он ждал-то, после того, что она тебе сделала?

— Он не знает. Я не сказала. Что толку теперь поливать дерьмом мертвую девчонку.

— Ну да, живую-то поприкольнее.

— Что делать-то, Вер? Он мне теперь Машку никогда не отдаст…

— Да ты все равно мой совет не послушаешь, — отмахивается Вера. — Но если тебе так интересно: забей. Забей на него на недельку-другую. Ты же знаешь его характер, дай ему перебеситься. Пусть подумает, подрочит там на свою Иванченко, а потом, когда отпустит, пообщаетесь.

— А Маша? Если он решит, что я отступилась?

— До пятницы время есть?

— Есть.

— Ну, вот в четверг вечером и звякнешь. А до этого времени — пропади! Отключи телефон, интернет, просто пропади и все. Ксюх, я тебе так скажу. Да, жалко мужика, такой смерти, как Дашке, никому не пожелаешь. Да, ему было хреново, ты ляпнула, не подумав, ему стало хреновее — ты виновата, я не спорю, надо следить за языком и все такое. Учитывая, что он в принципе к тебе прохладно относился из-за этого навязанного брака, допустим, это стало последней каплей. Но наказание должно быть соразмерно преступлению, верно?

— Наверное… не знаю.

— Ну, как не знаю? Убивать что ли теперь за пару ласковых в адрес бабы, которая, на минуточку, заслужила? Так что пусть справляется со своими страданиями. Не корми его эмоциями. Не злись, не психуй, не реви, не проси и не жалей. Пусть думает, что тебе на него плевать — и посмотрим, как запоет. Тем более что времени у тебя не будет. Я тут придумала, как тебе зарабатывать, не таская тяжеленные подносы…

Владимир

В окно я вижу, как Ксюша стремглав проносится через сад и скрывается за воротами. Ее больше нет рядом, но в воздухе висит мятный запах моего шампуня, смешанный с легким тоном вишни. Запах, который еще полчаса назад возбуждал до предела, а сейчас медленно убивает.

Я помню, как пришел домой раньше, в то время как они с подружкой сидели в гостиной, обсуждая какую-то хрень. Я не вслушивался в нее, я хотел только добраться до кабинета и нажраться, потому что…

Блядь. У нее не было никого, кто бы ее опознал, и я поехал в морг. Зная, что увиденное навсегда останется в памяти, все равно поехал, потому что какой бы сукой не была Даша, она не заслуживала полного забвения.

И я смотрел. И до сих пор смотрю в кошмарах на изуродованную женщину, которую когда-то любил. Иногда вижу вместо ее лица Машкино, иногда — Настино. Иногда она зовет меня оттуда, из блядского серого холодильника, обвиняет в том, что я не смог ее защитить. Ни ее, ни ребенка.

Я слышал брошенную легко, как обычную сплетню, фразу.

Одной больше, одной меньше…

Просто плюс один к статистике. Один труп. Одна сирота, связавшаяся с бандитами. Одна женщина, дочь человека, пустившего пулю в затылок Даше. Равнодушная, пустая женщина, рядом с которой я больше не мог оставаться.

А еще раньше я точно так же вернулся из больницы. Смотрел на Ксению, на жену, которую лишь формально интересовало, как дела на работе и каким цветом ей сделать маникюр. Смотрел и подыхал, а потом, запершись в подвале, выл, херача кием по бильярдному столу до тех пор, пока он не разлетелся в щепки.

— Если родится мальчик, назовем его Димкой, — щурится Даша, пытаясь дотянуться до ветки сирени.

— А если девочка? — хмыкаю я.

— То Машей. Красивое имя. Маша… Машенька. Машуня. Я бы тоже хотела, чтобы меня звали Машей. Хочу красивое имя…

— Маша, Даша — какая разница?

— Хм… да, ты прав. Лучше как-нибудь ярко… Азалия! Точно, я была бы Азалией! Круто?

Дашка смеется, оставляет в покое ветку и возвращается к стаканчику с мороженым.

— Идем к машине, я отвезу тебя домой.

— Ну, Вова-а-а, ну, давай еще погуляем? Пожалуйста! Пожалуйста! Умоляю!

— Даш, мне надо домой. Я приеду завтра, привезу тебе чего-нибудь. А сегодня переведу деньги на коляску.

— Никольский, скотина ты такая, ты думаешь, мне от тебя денег надо?!

— Боже, хватит! — морщусь я. — Даш, прекрати, мы уже об этом говорили. Я не отказываюсь от ребенка. Родится, сделаем ДНК-тест, я признаю его и будете жить в шоколаде. Это максимум, на который ты можешь рассчитывать.

— Потому что ты не бросишь свою малолетку? И вообще… ты охренел?! Какой ДНК? Ты мне не доверяешь? Ау, Вова, я тебя люблю вообще-то.

— Ну, между твоими «люблю» промежуток в пять месяцев. А детей, знаешь ли, и без любви иногда зачать можно.

— Ты ее любишь? — вдруг спрашивает она.

— Нет.

— Тогда почему с ней?

— Потому что я на ней женился. Она неплохая девушка.

— А я плохая?

— А ты отказалась от меня. Я не буду жить, вечно ожидая, что стукнет тебе в голову. Да и поезд давно ушел.

— Ну и дурак.

На глазах Даши появляются слезы и мне немного стыдно. Доводить глубоко беременную женщину до истерики… да блядь!

— Порядочный типа, ага. Верный. Сдохнешь в этом браке, Никольский! Ненавижу тебя!

— Даша, прекрати нервничать, для ребенка вредно!

Она отшатывается, когда я пытаюсь взять ее под руку.

— Да чтоб он не родился!

— Тебе надо к психиатру.

— Да! — орет так, что на нас оборачиваются прохожие в парке. — Надо! Ксюше твоей надо! И тебе! А знаешь, что? А я с ней пообщаюсь! Посмотрим, захочет ли она с тобой жить, когда узнает о ребенке! Ссышь рассказать, да? Страшно? Папочка-депутат обидит?

— Дашка, дура, замолчи! Успокойся, я сказал! Не нервничай.

— Пошел ты!

— Я пошел. Это ты вернулась. И теперь бесишься, что мужик к твоим ногам сию секунду не бросился. Ты себе сама проблемы все создаешь, понимаешь? Жила бы спокойно со мной. А теперь… оставь в покое Ксюху. Она не виновата, что у тебя в голове хлебушек. На что ты надеешься? Мы зачали ребенка до того, как я вообще сделал ей предложение. Родишь, подтвердим родство — и…

Она вдруг охает и оседает на землю, я едва успеваю подхватить. Рука с кольцом, что я когда-то дарил, безвольно лежит на мокром после дождя асфальте. Вокруг толпится народ, кто-то вызывает скорую, сует мне в руки бутылку воды. Рядом, на крошечном солнечном уголке, медленно тает стаканчик с мороженым.

Почему-то я запоминаю его особенно четко, он въедается в память, становится часами, отведенными жить моему ребенку. Растает — и нет больше Димки. Нет кусочка души.

В больнице почему-то темно. То ли лампочка в коридоре, где я сижу, перегорела, то ли сознание издевается, искажая воспоминания. Коридор кажется каким-то чистилищем, а врач — привратником, определяющим судьбу души. Если грехов будет много, отправит в ад. А если мало, то куда-нибудь, где нет выматывающего тревожного ожидания.

Наконец из операционной показывается доктор, и я вскакиваю.

— Ну? Что там?

— Мамочка жива, но в тяжелом состоянии. Пока будет в реанимации.

— А ребенок?

— В кувезе. Пока никаких прогнозов не дадим, недоношенный и слабый.

— Можно мне посмотреть? Одним глазком?

Наверное, так делать нельзя, но что-то в моем голосе или во взгляде заставляет врача махнуть рукой.

— На минуту, не больше. И надо будет переодеться.

Через полчаса я стою возле стеклянного ящика, в котором лежит мой сын. Если Даша умрет, у него останусь только я и мне впервые в жизни по-настоящему страшно, ибо я понятия не имею, примет ли жена ребенка. Сможет ли простить за ложь, за скрытого малыша, сможет ли стать ему хотя бы мачехой.

Димка… он мой, я чувствую это, чувствую связь с ним, и хоть отцовского инстинкта не существует, я прошу у мироздания, чтобы он жил. Я готов поделиться с ним здоровьем, жизнью, но у меня есть только деньги — а их я уже отдал. Но если бы деньги спасали жизни…

— Владимир Борисович, вам нужно уйти, — просит медсестра.

И я ухожу, я брожу туда-сюда по коридору, думая только о сыне. Я хочу, чтобы он жил, я хочу взять его на руки, хочу слышать его первое «папа», научить играть в футбол, покупать ему дурацкие игрушки на радиоуправлении, учить водить машину.

— Владимир Борисович… — медсестра выходит в коридор, вид у нее мрачный, а еще она избегает смотреть мне в глаза. — Мне очень жаль…

— Даша? — Я чувствую, как на несколько секунд останавливается сердце.

Я думаю «Боже, хоть бы это была Даша!» — и ненавижу себя за эту мысль, не могу выбросить ее из головы и готов сломать себе руку, чтобы хотя бы боль вытеснила этот пиздец.

— С ней все нормально. Боюсь, что ребенок не выжил. Мне очень жаль, с таким весом… шансов почти не было.

Помните сказку об осколке зеркала, попавшем Каю в сердце?

Мне срочно нужен еще один осколок, чтобы вырезать остатки.

Черт. Я не хочу это вспоминать, я сдохну, если снова вернусь в те недели. Так выглядит мой ад и, блядь, я в него отправлюсь, когда сдохну. Снова и снова буду смотреть на крошечного ребенка и снова и снова слышать, что он мертв. Вздрагивать от имени Дима, смотреть на Машку и ненавидеть мир, в котором столько опасного, столько жестокого.

У нее мог бы быть брат, но он мертв, а его мать застрелили. Она стояла на коленях и знала, что ее убьют — я читал отчеты экспертизы — а кто-то приставил ей к затылку ствол и нажал на курок. Я почти уверен, что она звала меня, пусть мысленно, но ждала, что я приду и спасу, как всегда делал, а я не пришел. Ни к ней, ни к ребенку, ни разу не пришел.

Иду в комнату дочери, мне жизненно необходимо на нее взглянуть, иначе я сдохну, задохнусь от накатывающей иррациональной боли. Она способна уничтожить… не только меня. Отца, Ксюшу, Настьку…

— Папа! — Маша не спит.

У меня екает сердце. Слышала наш скандал? Или проснулась от моих шагов?

— Ты чего не спишь?

— Я замерзла.

— Сейчас погреемся.

Я включаю электрокамин, он быстрее нагреет комнату, чем если спускаться к пульту управления котлом. К тому же он весело трещит, имитируя горение дров. А еще бросает уютные желто-оранжевые блики на мебель и стены.

— Расскажи мне сказку, — просит Маша.

Приходится лечь рядом с ней. Дочь сворачивается клубочком под боком и в этот момент до боли напоминает мать. Они удивительно похожи. Носы, губки, привычки. Эдакая мини-копия Ксюхи.

— О чем тебе рассказать?

Маша долго молчит, и я уж начинаю думать было, что уснула, когда слышу вопрос:

— А мамочка где?

— Мама уехала домой. Ей завтра на работу.

— Она уйдет?

— Что?

— Людмила Михайловна сказала, мама меня бросила.

— Капец твоей Людмиле Михайловне. Нет, малыш, мама тебя не бросила. Просто мама работает, но когда у нее будет выходной, она приедет.

— Правда?

— Конечно, — вздыхаю я. — Правда.

На тумбочке, прислоненный к лампе, стоит холст. Веселенькая собачка подмигивает с него, такая несуразная, забавная, мультяшная. Даже не верится, что это нарисовала Машка, пусть и с помощью матери. Надо будет найти преподавателя и организовать частные уроки.

Я беру холст, чтобы поближе рассмотреть картину, и замечаю на обратной стороне неровные буквы, выведенные черной гелевой ручкой.

Папочка, мы тебя очень любим