Глава семнадцатая

Ксюша

В последний раз я ждала Нового Года с таким же нетерпением давно в детстве. Еще когда праздники были праздниками: семейными, уютными. Тогда папа не был богат, обличен властью, и мы просто праздновали. Ставили елку, мама готовила кучу салатов, папа привозил с работы коньяк, подаренный коллегами или партнерами. Мне доставалось детское шампанское, и я была счастлива.

Потом как-то незаметно пришел старший школьный возраст, а вместе с ним и достаток. Папа покупал мне путевки в разные страны, снимал нам с друзьями коттеджи и номера в хороших отелях с шикарными программами. Мой фотоальбом тех времен напоминает светскую хронику: роскошные платья, изысканные интерьеры. Красиво, дорого, весело, но вот уют и тихое счастье ушли.

Потом студенчество, и уж там я поняла, что либо праздную вместе со всеми и имею друзей, либо все празднуют за мой счет, но при этом снисходительно посмеиваются над богатенькой девочкой. Люди не любят чужого превосходства, особенно когда оно не заработано трудом, а получено от родителей. Я и так слишком отличалась от однокурсников, поэтому пресекла все отцовские попытки завоевать мой авторитет деньгами.

И не жалею: у меня появилась Верка.

А еще были праздники в статусе сначала девушки, а затем и жены Никольского. И один новый год во время развода, который я даже не хочу вспоминать. А первые несколько новых годов с Вовой были клевыми. И тот, что в Таиланде, и в Швейцарии с не очень дружным семейством Никольских (тогда Даня познакомился с какой-то молодежью, набухался в баре по поддельным документам и развлекался тем, что переставлял мелкие двухместные европейские машинки с улицы на улицу, а сам новый год встречал в отделении полиции). И даже когда мы застряли в аэропорту Праги в аккурат тридцать первого, в ночь, вместо шампанского пили кока-колу, закусывая сэндвичами, я была, пожалуй, даже счастлива.

А сейчас я собираюсь, чтобы встретить Новый Год с дочерью. В небольшой дорожной сумке красивое платье, книга, чтобы не скучать, когда дочь уснет, подарок для Машки — 3D ручка, и несколько комплектов домашней одежды для себя, чтобы не мотаться в квартиру и все три дня провести с Машей.

А на улице метет так, словно декабрь в последний день решил отыграться за все предыдущие. Видимость — метров десять, не больше. На такси у меня уходят почти час ожидания и кругленькая сумма. Мы едем мучительно медленно и когда наконец показывается знакомый шлагбаум поселка, я с облегчением выхожу на улицу. Можно позвонить в дом Никольского и попросить впустить такси на территорию, но мне хочется пройтись. За десять минут, что я иду против ветра к дому, вся шуба покрывается одеялом из снега.

Экономка уже ушла, из прислуги только дежурная охрана в отдельном домике. Смотрю на часы: Вова еще должен быть дома, а возможно и няня… то есть, нянь сейчас с Машкой. Я машу охране, и те открывают для меня дверь дома. Так приятно, наконец, ступить в тепло, где вкусно пахнет мандаринами и корицей. Наверное, экономка напекла имбирных пряников и сделала мандариновый пунш, Маша его обожает. Да и я бы сейчас не отказалась.

Убираю одежду в гардеробную и понимаю, что забыла обувь. У меня нет даже шлепок. Хотя полы в доме теплые, ходить без обуви я настолько не привыкла, что чувствую себя неуютно.

Огромная елка стоит в гостиной. Сейчас комната больше напоминает европейскую интерьерную студию: идеально выверенная по цветам и композиции, с камином, светящимися фигурками оленей, коробками с бантами на полу. Красиво и празднично, только немного грустно, потому что раньше эту елку наряжали мы с Машкой. Получалось не всегда гармонично, немного безумно, но как же мы веселились! А сейчас шарики висят стройными рядами, гирлянда сияет мягким теплым светом, елка производит впечатление не праздничного дерева, а арт-объекта.

Вова сидит на диване, с ноутбуком, в наушниках смотрит какую-то презентацию.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

С кухни разносится громогласное «Как упоительны в России вечера-а-а». Удивленно смотрю на бывшего, и он поясняет:

— Это папа.

— А что он там делает?

Что вообще Никольский-старший делает в России на Новый год? Хотя у него теперь Настя… оставить ее и свалить праздновать было бы жестоко.

— Варит сгущенку.

— Что делает?

— Варит сгущенку. Выпросил большую кастрюлю, загрузил туда три банки сгущенки и ждет, когда она превратится в амброзию.

— Он что, разорился? И не может купить уже вареную?

На что Вова смеется и поясняет:

— Его Марьиванна снова послала. Он к ней подкатил с предложением встретить Новый год у моря, а она ему выкатила тираду, что он задолбал пытаться ее купить, что он жизни не знает, что ее мама в детстве сгущенку варила и по ложечке в выходные лакомиться разрешала, пока он страну разворовывал. Ну и в общем папа поклялся, что лично сварит сгущенку, снимет на видео и тогда Марьиванна согласится сделать из нее «муравейник» и сожрать с ним под елкой.

— А почему он делает это в твоем доме?

— Потому что в его экономка осталась с Настей и не разрешила издеваться над ее кастрюлями. Полагаю, она невысокого мнения о папиных кулинарных талантах.

— Почему ты еще здесь? — спрашиваю я. — Ты не похож на человека, у которого через четыре часа самолет.

— Погода не летная. Замело всех. Как прекратится этот пиздец, позвонят, поеду.

— А… — Я лишаюсь дара речи. — То есть, ты останешься здесь на Новый год?

— Надеюсь все же улететь, пусть и в ночи. Не может же эта метель длиться вечно.

Я пожимаю плечами и онемевшими от холода пальцами начинаю расстегивать толстовку, ибо в доме в ней жарко, как вдруг дом содрогается от громкого резкого хлопка. Невольно я начинаю хихикать.

— Что за… — Вова отставляет ноутбук и поднимается.

— А это он жизнь узнает. На месте Марьиванны я бы сжалилась. Попытка очень достойная.

А еще кто-то попал на ремонт кухни. И лучше бы мне отправиться к дочери, пока гнев Володи не зацепил невиновных. Только бы не начать отмывать эту его проклятую кухню! За год с лишним я так привыкла убираться сама, что очнусь только когда закончу белить потолок, наверное.

Странно, что Машка меня не встречает, не висит на шее и не выпрашивает новогодний подарок раньше времени. Я поднимаюсь наверх, в ее комнату, и обнаруживаю дочь спящей. На полу разбросаны куклы и плюшевые игрушки, а ночник со звездным небом проецирует на потолок млечный путь.

В кармане вдруг звонит телефон, и я вылетаю из комнаты пулей, чтобы не разбудить Машу. Номер незнакомый, но тревоги, которая часто бывает при звонках с неизвестных номеров, я почему-то не испытываю.

— Да?

— Привет.

Голос Олега почти забылся, с того вечера в театре мы не разговаривали. И я удивлена, хоть и рада его слышать.

— Привет. Я тебе звонила. И писала.

— Знаю. Прости, не хотелось ни с кем говорить. Я приезжал, но тебя не было дома. А потом номер стал недоступен…

— Черт, я ведь переехала! Надо было тебе написать. Я… сняла другую квартиру и еще потеряла телефон. Так что все новое.

Ну вот, теперь я вру еще и Олегу. И пусть Вове солгать не получилось, по крайней мере не до конца, уж Олег-то точно не заслуживает дурацких отмазок. Но потребность спрятать суть сделки с Никольским-старшим так сильна, что я не могу заставить себя выложить правду.

— Хотел поздравить тебя с Новым годом. И пригласить встретить его.

— Я не могу, извини. Вова улетает в командировку, я буду с Машей.

Олег долго молчит, и я даже смотрю на экран смарта — не прервалась ли связь?

— У него? — наконец спрашивает он.

— Да, конечно. Это ее дом.

— Ты к нему вернулась?

— Нет. Конечно, нет. Я лишь сижу с дочерью, пока он в командировке и провожу с ней каникулы.

— Но ты его простила.

— Я поняла.

— Серьезно? Вот так раз — и все забыла? Живем дальше, ничего не было?

Я чувствую, как начинаю раздражаться, потому что Олег сейчас лезет туда, куда я и сама не очень люблю заглядывать. И уж точно не хочу открываться малознакомому, пусть и привлекательному, мужчине.

— Я не сказала, что забыла и что ничего не было. Но я не хочу плодить ненависть. И я действительно понимаю. Не говорю, что это справедливо и хорошо, что его поступки правильны, но… ты ведь врач, ты видел, как те, кому очень больно, срываются на всех, включая близких. Это иррационально.

— Все настолько плохо?

Я вздыхаю. Если бы только знать, насколько все плохо!

— Мой отец натворил дел за моей спиной.

— Но ты не можешь платить за его поступки.

— Жаль, что эта мысль не пришла ему в голову. Тогда он, может, и не прикрывался бы моим благополучием, разрушая чужие жизни. Слушай, спасибо, что ты беспокоишься. Но я справлюсь. И Никольский… он старается. Он не зверь, он запутался. Как и я, когда пыталась сбежать с Машкой. В итоге мы пришли к общей мысли и пытаемся хоть как-то наладить мир вокруг ребенка.

— Ты хочешь к нему вернуться?

— Ему не нужно мое возвращение.

— Я спрашивал не о нем. О тебе.

— Я хочу жить. И чтобы все вокруг прекратили меня с кем-то сводить. Мне необязательно иметь рядом мужика, чтобы быть счастливой и довольной жизнью. Часики давно оттикали: у меня есть ребенок. И совершенно необязательно суматошно подыскивать себе кого-нибудь, кто будет носить гордое звание мужа.

— Прости. Я — бестактный дебил.

— Не самый серьезный недостаток, — смеюсь я.

— Клянусь больше ни слова не говорить про отношения и твоего бывшего. Ксюш… ты можешь мне хотя бы другом остаться? У меня здесь вообще никого нет и, боюсь, без экстренного набора твоего номера я рискую однажды заблудиться в метро. Ваши новые станции приводят меня в ужас.

— Конечно. Выбраться из метро — всегда пожалуйста.

— Тогда с наступающим?

— С наступающим.

— Пришлю тебе мышку в полночь.

— Я рада, что ты позвонил. Кстати, как ты нашел мой новый номер?

— Написал Вере. Общительная девушка.

— Да уж, находка для шпиона.

Я слышу за спиной шаги и поспешно прощаюсь. Не хочу, чтобы Вова слышал, с кем я говорю.

— Кто звонил? — спрашивает он.

— Так. Вера. С Новым годом поздравляла. Вылеты не восстановили?

— Нет, отложили еще на четыре часа. Техника не справляется.

— Не везет.

— Как посмотреть, — усмехается он. — На кухне куча еды. Пообедай, пока Маша спит.

— Она в порядке?

— Да. Ее светлость обижена, что я улетаю. С утра капризничала, потом играла в гордом одиночестве, а потом умаялась и легла спать. Надеется протянуть до полуночи. Так что, хочешь мандариновый пунш?

— А как же папа и сгущенка?

— Папа и сгущенка пошли… кхм… к Марьиванне. Всю кухню мне угробил.

Мы говорим о кухне, о поездке, о пунше и Маше, а я все это время думаю, сколько из разговора с Олегом слышал Вова. И пытаюсь вспомнить, не говорила ли я что-то провокационное, потому что за каждый неверный шаг в отношениях с бывшим мужем приходится платить. Меня спасает сонный голос дочери. Маша проснулась и что-то болтает, из-за прикрытой двери не разобрать слов.

— Привет. — Мы заходим в комнату.

— Привет, — говорит Машка.

Я вижу, что дочь дуется. Хмурит брови, сжимает губы. Очень похоже на отца, даже забавно, хотя смеяться над рассерженным ребенком нельзя.

— Ну ты чего? — Я сажусь на постель. — Что такая грустная? Новый год же? Скоро Дед Мороз придет, подарки под елочку положит.

— Не хочу подарки! Деда Мороза не бывает, мне Ира в садике сказала!

— Ну хорошо хоть не Людмила Михайловна, а то это уже было бы слишком, — бурчит Никольский.

— Маш, что случилось? Кто тебя обидел?

Молчит и продолжает дуться, глядя в пол.

— Машунь, ну папа ведь работает. Он скоро приедет. А мы с тобой будем праздновать…

— Не хочу с тобой праздновать! — вдруг кричит Маша. — Ты всегда уходишь! Хочу с папой!

Вскакивает с постели и несется в коридор. Застыв, как изваяние, я слышу топот на лестнице. Мне кажется, меня сейчас ударило током. Или я снова ударилась головой, или мне снится какой-то жуткий сон из числа тех, где Машка теряется в темноте, и я никак не могу ее дозваться. Я растерянно смотрю на Вову, словно он тот человек, который может разом решить все проблемы.

У него, пожалуй, не менее удивленный вид.

— Я с ней поговорю, — задумчиво произносит он.

А мои надежды на уютный семейный Новый год разбиваются, как елочный шарик, ненароком соскользнувший с ветки.

Я брожу по дому в ожидании… чего? Чуда, дальнейших действий, возможности поговорить с Машкой? Они внизу, я слышу отголоски низкого бархатистого голоса Никольского, который он использует только в особых случаях, задеяйствуя все природное обаяние. Но даже если сейчас он рассказывает Маше, как мама любит ее, глобально ситуацию не изменить так просто.

В жизни Маши мама стала переменной величиной, это факт. Сегодня она забирает ее из сада, завтра это делает нянь, сегодня Маша ночует у мамы, а завтра мама приходит, чтобы переночевать, а потом снова уйти. Не к кому прибежать среди ночи, если приснился кошмар, не к кому полезть обниматься днем, няня это няня, а папа чаще видит работу, чем ребенка.

Я часто думаю, что было бы, удайся наш побег. Никто не помог бы мне с работой, вкалывала бы на трех, едва успевая приползать за Машкой в садик, и точно так же ребенок бы не видел ни отца, ни матери, да еще бы и жил в нищете. Тогда решение сбежать казалось единственно верным, а сейчас я вообще не знаю, как будет лучше.

Вернее, как будет лучше для Маши, я знаю, но это вариант утопии. Наступить на горло себе, бывшему, изображать счастливую семью — вряд ли это принесет много счастья ребенку.

Незаметно для себя я вдруг оказываюсь в комнате, которую до этого обходила стороной. И мысленно, и придя в этот дом. Здесь темно, пусто и безжизненно. Постель идеально застелена, окна зашторены, шкафы и полки пустые. Со странным ощущением я провожу пальцем по туалетному столику, где раньше стояла моя косметика, по полке, где были фотографии. Отодвигаю шторы и смотрю на балкон, на котором часто сидела с чашечкой кофе.

Прошлую жизнь стерли из комнаты, как будто здесь никто и никогда не жил.

Хотя я бы тоже так сделала. Ни у меня, ни у Никольского приятных воспоминаний, связанных с этой спальней, нет. Все хорошее, что здесь происходило, давно стерлось и теперь я даже не могу с точностью сказать: а было оно, хорошее это?

Сейчас мне почему-то кажется, что эта комната — единственное место, где можно спрятаться и побыть в тишине. Я ложусь на постель, поверх покрывала, сворачиваюсь в клубочек и закрываю глаза. Запах очень знакомый, навевающий воспоминания. Конечно, это всего лишь кондиционер для белья, экономка использует его все время, что я помню этот дом. Но я специально в магазине проходила мимо него, нарочно брала совершенно другой, хоть и ненавидела мерзкий химозный лимонный запах.

Кажется, через некоторое время я начинаю засыпать. Здесь так тихо, звуков дома не слышно. Одна из самых тихих комнат в доме, кажется, здесь даже есть дополнительная звукоизоляция: чтобы дети не слышали, что происходит в спальне родителей. Все продумано для мелочей, если есть деньги — можно создать идеальный дом. Жаль, что вместе с ним не завозят идеальную семью.

Дверь вдруг открывается, впускает в спальню свет.

— Вж-ж-жух!

Вова держит на руках Машку, которая старательно тянет руки в стороны, изображая не то самолет, не то ракету.

— А мы тебя по всему дому ищем.

Он кладет дочь рядом, прямо как котенка — и она точно так же жмется ко мне.

— Прости меня, мамочка! Я тебя люблю!

— Я тоже тебя люблю, малыш.

И правда котенок: я ее глажу, а она тянется за ладошкой, жмурится. Это не притворство, не выполнение воли отца. Я знаю, что Маша любит нас обоих, что ей нужны и мама, и папа, что она имеет право расстроиться, если в самый главный праздник для ребенка один из родителей уезжает. Мы просто слишком осложнили ее жизнь.

Зато сейчас для нее все просто. Лежит на кровати, по обоим сторонам мама и папа, гладят и чешут ее в две руки. Внимания — завались! И абсолютное детское счастье совершенно неизбалованного ребенка. Разве можно, глядя на нее, ругать себя за недорогой подарок и сомневаться, стоит ли вообще его дарить? Он до сих пор лежит в сумке, не положен под елочку, чтобы утром обрадовать ребенка. Я очень хочу спросить, что подарит ей Вова, но не дает проклятая гордость, проснувшаяся совершенно не там и не вовремя.

— Не знаю, как быть ей хорошим отцом, — вдруг задумчиво говорит Никольский, когда Маша проваливается в дремоту, пригревшись между нами. — Уйти, что ли? Оставить вас вдвоем?

Испугавшись, я прижимаю руку к его губам.

— Не говори так. Не пугай ее еще больше. Просто найди детского психолога.

И взрослого. Он нам всем нужен, причем включая свекра, Настю, Марьиванну и экономку, которой еще только предстоит лицезреть последствия ностальгической варки сгущенки.

Я очень хочу дотянуть до полуночи вот так, рядом с Машкой, в тишине, тепле и уюте. Глупая вера в традиционное «как встретишь новый год, так его и проведешь» не дает покоя. Хочу провести год с Машкой, чтобы ничего не беспокоило, не пугало и не болело.

— Что загадала? — спрашивает вдруг Никольский.

— М?

— Нитка красная. — Он касается моего запястья, где действительно повязана красная нить с узелками. — Раньше не было.

Повесила совсем недавно. Семь узелков — семь желаний, глупая студенческая традиция.

— Так, ерунду.

— Например?

— Ну… — Я касаюсь одного из узелков. — Чтобы быть рядом с Машкой. Чтобы она была здорова. Чтобы поправилась Настюшка. Чтобы с работой все было хорошо. Чтобы Верка нашла себе хорошего мужа. И… так, кое-что себе.

В значениях последних двух не признаюсь даже под пытками. Но сама машинально поглаживаю их, невольно привлекая внимание Вовы.

Хочу узнать правду об отношениях отца и Иванченко.

Кто такая Азалия, почему он платил за Дашу, почему она сменила имя, и что стало толчком к ее убийству. Не совсем то желание, которое стоит вешать на нитку, но зато искреннее.

И еще я хочу разлюбить. А в идеале разучиться чувствовать, потому что легко любить того, кто к тебе равнодушен. А вот ненависть к любви отнимает кучу душевных сил.

— Что ты ей подаришь? — спрашиваю, когда понимаю, что Маша уснула.

— Велосипед.

— Велосипед? — Я недоверчиво смеюсь. — Серьезно?

— Серьезно. Выпросила. Двухколесный. Буду весной учить.

— Боже, я должна это видеть… — Я осекаюсь. — Ты пришлешь мне видео!

А когда-то Вова был категорически против опасных видов спорта. Мы даже ссорились из-за этого. Сейчас мне кажется, во многом его ненависть к экстриму была обоснована смертью сына, а тогда я горячо отстаивала право Машки познавать мир в том числе через адреналиновые развлечения. Но Никольский не разрешил ставить ее на коньки, не поддавался уговорам на велосипед и на гироскутер решился скорее из-за угрозы отца подарить лошадь.

А теперь велосипед. Боже, кто этот мужчина и что он сделал с моим бывшим мужем?

— Почему она так много спит? — хмурюсь я и проверяю температуру.

— Почему-почему, — ворчит Вовка, — кое-кто вчера с подружкой до двух ночи колобродил, вдвоем с Женей не могли угомонить. А утром за подружкой приехали и дальше принцессе спать не дали. Вот и срубило. Весь день мозг выносила подарком, утром проснется, сразу под елку нырнет. Отнесу ее в комнату.

— Включи видеоняню. Если проснется, я ей почитаю.

А мне не хочется уходить из комнаты. Втайне я надеюсь, что Никольский уложит Машу и уедет в свой аэропорт, навстречу работе. Но за окном все еще валит снег, толком ничего не видно и сугробы, кажется, доросли до второго этажа. Немного не хватает новогодней атмосферы: я всегда наряжала маленькую елку в нашей спальне. А Вовка по утрам все время об нее спотыкался, матерился и просил убрать куда-нибудь. Потом привыкал, а когда Новый год заканчивался, еще пару недель инстинктивно пытался перешагивать через нее.

— Ксюх… — в дверном проеме появляется его голова. — А мы с динозавром пришли?

— Э-э-э… я не помню.

Потерять динозавра — это катастрофа! Ребенок в любую минуту может проснуться, не обнаружить рядом любимую игрушку и впасть в отчаяние. А уж если не найдется к утру… Никольскому хорошо, он будет в командировке, а мне что делать?

— Посмотри в гостиной. — Я оглядываю комнату. — Здесь, вроде, нет.

— А ты будешь Новый год так встречать?

— А что? Да.

— А я видел платье.

— Ты что, рылся в моей сумке?

— Нет, ты оставила ее открытой. Почему не в платье?

— Потому что Маша спит и праздновать будет завтра.

— А я?

— Ну ты можешь надеть, хорошо.

Я хихикаю, когда бывший обиженно на меня смотрит, как будто не ожидал едкой шуточки.

— Вот ты издеваешься, а я тебе подарок принес.

Подарок? Это самый неловкий момент за последний год.

— А я тебе ничего не купила.

— Плохим мальчикам не положены подарки.

Он ложится на свободный край кровати и отдает мне большую коробку в крафтовой бумаге.

— Но иногда им достаются хорошие девочки.

Я не знаю, что сказать, что должна чувствовать и говорить по поводу подарка от человека, которого я совсем не понимаю, поэтому, как всегда, меняю тему:

— Вовка, если мы не найдем динозавра, нас в детдом сдадут.

— В дом престарелых тогда уж.

— Это тебя в дом престарелых, ты старше, а меня еще в детдом можно.

— Хорошо. Тогда я пойду искать динозавра, а ты наденешь платье и посмотришь подарок.

— А…

— Это хорошая сделка. Решайся, Вишня, я-то улечу на переговоры, а ты будешь слушать три дня страданий по плюшевому монстру.

— Нельзя шантажировать печалью ребенка! Ты сам его, поди, спрятал!

На что этот гад только усмехается — и исчезает в темноте дома, то ли искать игрушку, то ли доставать из укромного места. Его сложно понять. Очень противоречивый му… жчина.

Но мне дико любопытно, что в коробке, потому что Владимир Никольский прошлой версии знает три типа подарка: мужчине — деньги, женщине — драгоценности, ребенку — игрушки. И если в коробке не тысяча рублей монетами по пять копеек и не новый набор «Лего», то очень вряд ли новые сережки.

И что тогда?

Я сгораю от любопытства и чувствую себя Машей, получившей свой долгожданный подарок. Хотя нет… Машка к подаркам привыкла, она с нетерпением ждет, но возбуждения и предвкушения как такового у нее нет. Она просто радуется красивой коробке и игрушке, которую приносит папа. А я сейчас словно ребенок из бедной семьи, не верю, что вот эта вот красивая коробка мне и пытаюсь угадать, что там.

Быстро развязываю красивый бант, разрываю обертку и удивленно рассматриваю коробку с графическим планшетом. Я давно думала о том, чтобы купить себе подобный. Рука очень уставала от работы с мышкой. Но, конечно, я присматривала совсем бюджетные модели, в которых нужно было смотреть в экран, а водить карандашом по рабочей поверхности.

А этот — полноценное рабочее пространство. Экран, на котором видно картинку, настраиваемые горячие кнопки, абсолютное отсутствие проводов, совместимость с любыми устройствами. Не знаю, сколько такой стоит, но наверняка кучу денег. Хотя стоимость для Никольского — ерунда, он никогда не дарит дешевые подарки. Гораздо более странно то, что этот подарок будто совсем не от Вовы.

Вова не мог запомнить, что мне неудобно рисовать мышкой. Вова не мог нагуглить планшет (я более чем уверена, что до покупки они и понятия не имел об их существовании). Вова не мог выкинуть добрую сотню тысяч на подарок жене, которая давно в прошлом, о которой он забыл, как о страшном сне.

Или мог?

— Зачем ты его купил? — спрашиваю, когда бывший возвращается.

Динозавра он, естественно, не нашел. Зато откопал открытую бутылку шампанского и тарелку с какими-то закусками. Упорный все-таки, раз я не хочу спускаться вниз, он притащит праздник сюда. Хорошо хоть елку не притащил, с него станется.

— Вспомнил, что ты рисуешь мышкой, и купил.

— Нет, я не об этом. Почему ты решил купить мне… «не дежурный» подарок.

— Это первый раз?

— Да.

Никольский пожимает плечами.

— Не нравится, выбрось.

— Издеваешься? От того, чтобы испробовать его, меня удерживает только оставленный дома компьютер.

— Можешь пользоваться моим в кабинете.

Вот это да: воистину чудеса в новогоднюю ночь! Не помню, чтобы мне разрешалось пользоваться компом в кабинете. То есть, конечно, никто и никогда мне не запрещал, но почему-то было ясно, что муж не придет в восторг, если я влезу в его личное рабочее пространство. И я не лезла.

— Платье мне не перепадет, я так понимаю?

Вот сейчас мне и самой хочется нарядиться в красивое платье и выпить шампанского. И в то же время не хочется уходить из комнаты, несмотря на воспоминания, что неотрывно с ней связаны. Я чувствую себя здесь дома. Наверное, потому что очень долго прожила здесь и даже какое-то время была счастлива.

— Хорошо, — сдаюсь. — Дай мне десять минут.

— Угумф, — с набитым ртом что-то бурчит Никольский.

Он щедро запивает тарталетку с икрой шампанским и примеривается к роллу с красной рыбой. А я иду вниз, к сумке, оставленной в прихожей, где достаю платье и, юркнув в гостевую ванную, переодеваюсь. Из зеркала смотрит снегурочка: глаза блестят, кожа бледная, волосы красные, платье светло-голубое. Не хватает только белых меховых варежек и посоха… ну и длинной светлой косы. А в остальном — ну прямо иллюстрация к зимней книжке.

Интересно, с хорошим концом или нет?

Возвращаюсь в комнату и застаю Вову за страшным занятием: он ест, сидя на постели, причем делает это с удовольствием и без зазрения совести.

— А я собиралась здесь ночевать. Теперь придется спать в гостиной, ты накрошил в кровать хлеба.

— Тебе приготовили гостевую спальню. Здесь давно никто не жил. Холодно, нет елки и пыльно.

— А теперь еще и крошки.

— Зато мне было вкусно.

Он поднимается и незаметно, я правда не успеваю ничего сообразить, оказывается рядом со мной.

— Я знаю, что ты сейчас меня пошлешь и придется переубеждать тебя делом, но, может, оставим на пару часов размышления, и я тебя поцелую?

— Какой хитрый. — Я хочу, чтобы голос звучал небрежно, иронично, но взгляд невольно притягивают его губы. — Сам поел, а мне можно и не давать? Да еще и крошек накидал в постель.

— Да плевать на постель. Здесь мягкий ковер.

Я взвизгиваю, когда ловкая подсечка укладывает меня на пол. Не со всей дури, конечно, сильные руки подхватывают и мягко опускают, но сердце все равно уходит в пятки. Неясно, от неожиданного падения или от того, что горячие губы прижимаются к ключице, язык дразнит безумно чувствительную кожу, и хочется выгнуться, отдаться приятной сладкой расслабленности.

— Вовка… — Я смотрю в сторону, под кровать. — Я что-то нашла.

— Что? — Бывший отрывается от изучения моей шеи поцелуями. — Труп под кроватью? А я думал: куда его задевал?

Вместо ответа протягиваю руку и вытаскиваю плюшевую зеленую игрушку.

— Динозавра.

Теперь между нами смешной зверь с блестящими глазками-бусинками. Меня он забавляет, а Никольского — злит.

— Вот потому они и вымерли, — бурчит он. — Вечно не в том месте, не в то время.

Я смеюсь, закидывая игрушку на постель. Потом, поддавшись порыву, легко провожу пальцами по коротким жестким волосам и неожиданно даже для самой себя ощущаю пока еще легкий спазм внизу живота.

— Когда ты дурачишься, я вспоминаю, за что тебя любила.

— За то, что я умею вести себя как малолетний придурок? — Никольский делает вид, что обижен. — А я думал, потому что я офигенно хорош в постели.

— Ну-у-у…

— Ладно, ладно, я понял! — смеется он. — Не продолжай.

Очень легко поверить, что вот сейчас я — та женщина, которая ему нравится. В моем понимании на нее смотрят именно так, именно с таким желанием во взгляде и нетерпением. И если бы это был не Никольский, я бы поверила.

Но если бы это был не он, то не позволила бы себя целовать. И прикасаться, и расстегивать платье (зачем я вообще его надевала?). Я задыхаюсь от вынимающего всю душу, последние остатки решимости, поцелуя.

— Дыши… — Он проводит рукой по моей шее, ключице, выводит невидимые, но очень горячие узоры.

А дышать почти не выходит. На губах сладкий привкус шампанского и сквозь пелену тягучего удовольствия я понимаю, что шампанское мое любимое, сладкое, а не обожаемый Никольским брют. Интересно, он купил его специально или просто достал из бара какой-то очередной подарок партнеров?

Что заставляет его снова и снова возвращаться ко мне? Ведь он победил, получил все, что хотел, к чему шел, и даже несмотря на отпустившую его боль, избавился от постоянно напоминающей о потере жены. Да, мы общаемся ради Машки, да, если нет никакой симпатичной девчонки рядом, симпатичная бывшая — отличный кандидат для разрядки.

Но зачем он так смотрит? Зачем дарит подарки, зовет на Новый год, зачем целует и ведет себя так, словно действительно хочет… тепла.

Что такого вдруг рассмотрел во мне этот мужчина, что теперь готов открывать мне новые грани и ощущения, на которые способно тело?

Я его совсем не знаю. Но не могу не хотеть и сопротивляться медленным манящим ласкам. И мне холодно без платья, а когда тело изучают горячие руки, становится теплее. Я могу, наверное, дать ему очень много, порой мне кажется, от невозможности коснуться его, хочется выть в голос, но не готова снова предложить сердце на ладони. Хватит ему тела, которое совсем не слушается.

Наконец-то могу изучить татуировку вблизи. Не потому что раньше не видела, просто никогда не хватало моральных сил и времени. А сейчас задумчиво веду пальцем по замысловатым узорам. Должно быть, делать ее было больно. Я тоже когда-то просила, что пусть лучше будет больно физически, чем так. Забавно, но вариант татуировки не пришел в голову.

Мы целуемся бесконечно долго, как ненормальные, как будто сейчас придется расстаться навсегда и хочется оставить в памяти как можно больше прикосновений. От них тело пронзает разрядами тока, выгибает дугой, я задыхаюсь, ногтями впиваясь в обнаженные плечи бывшего мужа.

Слышу звон пряжки ремня, шорох обертки презерватива, но все, о чем могу думать — изнывающая без прикосновений кожа. И мне хочется рычать от досады! Потому что я должна быть Снежной Королевой, холодной и бесстрастной, я не имею права плавиться в его руках, не могу ждать, когда губы снова накроют мои, когда станет общим дыхание.

Сердце бьется в безумном ритме, возбуждение накатывает волнами, такими сильными, что от болезненных спазмов, когда все тело скручивает в калачик, остается тонкая ниточка.

Я вскрикиваю, чувствуя осторожное проникновение, закрываю глаза — и оказываюсь во власти совершенно других ощущений. Спиной чувствую жесткий ворс ковра. Стальные мышцы под ладонями. Губы на шее, в особенно чувствительном местечке, которое Никольский, к моему удивлению, запомнил. И медленные, дразнящие движения пальцев, играющих с соском.

Мне хочется попросить его остановиться, дать мне передышку, потому что я не способна выдержать такую смену эмоций, такую волну возбуждения, но это пытка. Планомерное и решительное подведение меня к черте, за которой космос. В него страшно окунуться, как в бассейн с ледяной водой.

И когда я подаюсь навстречу, почти готовая умолять не бросать меня в этом взрыве, бывший выдыхает мне в губы короткое и безумное:

— Вернись ко мне…

Мне не хватает воздуха. И сил. И я одновременно чувствую, как все внутри сжимается от брошенной в момент, когда все существо подчинено сексу, фразы. В первые месяцы после начала бракоразводного процесса я отдала бы все за то, чтобы ее услышать, а сейчас готова предложить весь мир за то, чтобы забыть. Но такая роскошь мне не доступна. Мне хочется спрятаться от всего мира, забыть о потревоженных воспоминаниях, но по странной иронии единственный человек, который сейчас может меня защитить — вот он, совершенно серьезен, смотрит так, что душу в клочья и горло болит от подступивших слез.

Поэтому я поступаю очень глупо, но у меня вся жизнь — череда таких глупостей, благодаря которым я, наверное, имею больше, чем теряю.

Я прячу лицо, прижимаюсь к Никольскому, наверняка причиняя ему боль ногтями, но желание оказаться как можно ближе, слишком сильное. Он все еще внутри меня, это безумно ярко, остро и чувственно.

— Нет… — тихо говорю я, потом для верности мотаю головой и чувствую на щеках все же пролившиеся слезы. — Нет… не надо… так нельзя, Вов, так нельзя… не заставляй меня, не делай вид, что любишь. Я не могу, я больше не смогу, я очень, очень сильно устала.

— Я знаю. Посмотри на меня… Ксюш…

Но я не хочу видеть сейчас его глаза. Потому что если увижу, то вспомню не только за что любила, но и за что люблю до сих пор. Вопреки его желанию, вопреки сотворенному, просто люблю и кажется, что это часть меня, что проклятое чувство родилось рядом со мной и умрет только с последним вздохом.

Мне хочется, чтобы это было не так. Но на самом деле я уже давно не надеюсь. Он и Машка — как два кусочка одного сердца, разбей один — и второй будет с острыми краями.

— Ксюшка-а-а… — Голос хриплый и тихий. — Посмотри на меня, ну, посмотри… я без тебя сдохну.

— Да сдохни ты уже! — Я бью его кулаком по плечу, а потом обнимаю за шею и чувствую, как сильно бьется сердце, только неясно, мое или его. — И прекрати меня мучить!

Пугаюсь собственных слов. Не думала, что однажды скажу нечто подобное. Это не я, это какая-то совершенно другая Ксюша. Очень похожая на отца.

— Прости… — шепчу. — Прости, я так не могу. Вспомни, как ты потерял Дашу, или… сына. Вспомни, как было больно. Ты бы согласился добровольно допустить хоть малейшую вероятность повторения такого? Поверил бы?

— Тебе хорошо со мной?

— Да. Ты ведь сам знаешь.

— Закрой глаза.

Я чувствую, как волны наслаждения уносят меня очень далеко от необходимости сопротивляться и действовать. Тело плавится под медленными дразнящими поцелуями, каждая клеточка изнывает в жажде большего. Мощными, резкими движениями он входит в меня, подталкивает к краю.

С которого я срываюсь. Как во сне, падаю в пропасть, у которой не видно дна. До крови прикусываю губу, выгибаясь, ищу руку Володи, не открывая глаз — и пальцы переплетаются в удивительно трогательном жесте поддержки.

Я не одна. В это так просто поверить.

Чувствую горячее дыхание у самого уха.

— Я очень хочу, чтобы вы меня любили. По-настоящему. Я не знаю, как это. Не помню… тебя никто не обидит, я обещаю. Ни тебя, ни Машку. Вы единственное, ради чего я еще дышу. Чтобы слышать Машкин голос и видеть, как ты улыбаешься солнцу. Не проси меня отпустить… Вишня, я сделаю все, чтобы тебя вернуть, я не могу, мне хреново, ты не представляешь, ты как наркотик. Я знаю, что ты не вернешься, но я должен попытаться.

Слова бьют сильнее, чем любые, даже самые приятные или наоборот, болезненные, прикосновения. Они доносятся сквозь пелену наслаждения, остаются в памяти но осознаются очень смутно. Я настолько не могу поверить в то, что слышу их от Никольского, что не могу ничего толком ответить. Да и не знаю, что на это отвечать.

Потому что я тоже хочу, чтобы меня любили. По-настоящему. И я тоже не знаю, как это: быть единственной, быть желанной. Чтобы муж спешил с работы ко мне и ребенку, чтобы с удовольствием проводил со мной вечера и ночи, чтобы смотрел, как я улыбаюсь и слушал, когда говорю. Чтобы любил меня в каждом мельчайшем проявлении заботы и в дочери. В Машке — нашей общей вселенной, которая не дает нам обоим распасться на куски.

Спина горит, поясница ноет. Я долго стою в душе, смывая с тела чужой запах, усталость и приятную расслабленность. На самом деле у меня немного дрожат руки, а еще сердце никак не может успокоиться. И в голове по кругу звучит дурацкое «вернись, вернись».

Когда выхожу из ванной, Вовы в комнате нет. Со смесью облегчения и разочарования я забираюсь под одеяло, потягиваюсь и сладко зеваю. Он, конечно, возвращается, с новой тарелкой еды, но я уже не способна воспринимать окружающую действительность.

— Не спи. Скоро Новый год. Ты не веришь в приметы о том, что как встретишь Новый год, так его и проведешь? Как ты хочешь встретить? Сонной и голодной? Или…

Его рука скользит под одеяло, по моей ноге — и я снова вспыхиваю, впрочем, тут же прячась от горячих дразнящих касаний.

— Понятно, — усмехается Никольский. — Шампанское хочешь?

— Хочу, — вздыхаю я. — Но не хочу вставать.

— Как хорошо, что я предусмотрел такой вариант.

Он протягивает мне глубокий бокал со вставленной в него трубочкой. Можно пить даже лежа и, по ощущениям, так пузырьки еще сильнее бьют в голову. Я почти засыпаю, у меня едва открыты глаза, а в голове совершенный туман. Каким-то краешком сознания я слышу салюты в отдалении, но сил на то, чтобы подняться и праздновать, уже нет. Даже сил сопротивляться, когда Вова ложится рядом и, как плюшевого мишку, притягивает меня к себе, не остается.

Тем более что в его руках удивительно тепло, спокойно и приятно. И дыхание греет затылок, а саднящая спина успокаивается от прикосновения прохладной после душа кожи.

Я продолжу сражаться с ним завтра. Сегодня я просто хочу немного отдохнуть.

Из сладкого и крепкого сна выныриваю с трудом и сначала не понимаю, почему вдруг проснулась. Потом замечаю, что стало прохладнее, открываю глаза и вижу пустую вторую половину постели. Тело еще помнит крепкие объятия, а вот в реальности их уже нет и хоть я должна с облегчением выдохнуть, я чувствую разочарование. Часть меня надеялась, что утром Машка проснется — и вместе с отцом будет разбирать подарки, как и хотела. Но серьезный бизнес не оставляет шансов на счастливые каникулы.

Слышу шаги, и Никольский входит в комнату. На нем белоснежная, идеально отглаженная, рубашка, темно-серый пиджак и небрежно накинутый на шею галстук, который он не торопится завязывать.

— Ты уже уезжаешь? — сонно спрашиваю я.

— Да. Метель кончилась, рейс через четыре часа. Ходил к Машке. Спит.

— Счастливый ребенок.

Мне нужно что-нибудь попить и умыться, а потом я отключусь, едва голова вновь коснется подушки. Зевая, я поднимаюсь, еще находясь в полусне и вдруг, проходя мимо Никольского к ванной, автоматически тянусь к вороту его рубашки, чтобы поправить галстук и отдергиваю руку, будто обжегшись. Раздражение, которое неминуемо следует за этим дурацким жестом, всегда ледяной водой окатывает с ног до головы. Новогодняя ночь — не то время, когда я хочу снова это ощутить.

В последний момент его пальцы стальной хваткой смыкаются на моем запястье. Рывок — и я рядом, нестерпимо близко.

— Я могу остаться.

— Не можешь.

— Могу.

— А контракт?

— Да ну его.

— Ты его хочешь. И долго работал. Нельзя бросить все из-за сиюминутного желания остаться.

Уезжай. Володя, уезжай, дай мне продышаться, дай хоть попытаться понять, что происходит и как мне жить с твоим «вернись».

— Ты меня дождешься? Когда я вернусь, ты будешь здесь?

— Конечно. Я никогда не брошу Машку.

— Я буду тебе звонить. И просить, чтобы сбрасывала фотки.

— Машины?

Он смеется. Мягкий, бархатистый смех. И я не выдерживаю, поднимаю руки и начинаю завязывать проклятый галстук. Только теперь Вова не вырывается с раздражением, отмахиваясь от меня, а терпеливо ждет, пока узел на галстуке не станет идеальным в глазах сонной и уже забывшей, как это делается, меня.

— Машкины, — передразнивает меня Вова. — Твои. Машкины — милые, твои — эротичные.

— Размечтался.

Заканчиваю и оценивающе смотрю на галстук. Зачем я продолжаю это делать?

— Все? Красавец?

— Неа. Скотина.

— Зато работящая.

— И опаздывающая… если не выйдешь в ближайшие минуты.

— Давай прощаться.

Прощаться — это целоваться, а я и не знала об автоматической замене этих двух слов в голове Никольского. Но после сна, в новогоднее раннее-раннее утро, наверное, вообще не способна сопротивляться. Да и ощущение щекотки в животе очень приятное, какое-то теплое. Оно приятно само по себе, без последующего продолжения.

Зато теперь я знаю, как целуется Никольский, когда хочет этого. Нетерпеливо, жадно, как ребенок, украдкой разворачивающий запретную конфету. Как будто он вдруг резко забыл, куда девать руки: проводит ими по моим плечам, запускает в волосы, рисует контуры лица.

Когда отрывается и дает мне вдохнуть, на лице видно сожаление.

— Еда в холодильнике, деньги — в моем кабинете в верхнем ящике, в охране дежурит Никита, он же вызовет водителя, если решите куда-то съездить. Телефоны в записной книжке на столе в кабинете, папа зайдет завтра. Подарок Машке под елкой. И подумай о том, что я сказал.

Делаю вид, что не услышала или не поняла вопрос, бреду вслед за бывшим мужем вниз, хотя довольно глупо провожать его до двери в его же доме, да еще и с огромной территорией. Под елкой красуется новенький велосипед, нужно будет не забыть положить туда мой подарок. И, наверное, купить что-то символическое Никольскому. В качестве благодарности за планшет… тьфу, какой бред я несу!

— Иди спать. А то я не уеду. И ты не поспишь. Это будет несправедливо, — говорит он.

Странное, давно забытое ощущение, накрывает меня внезапно и с головой. Мне кажется, что я вновь девочка, папа которой уезжает в командировку. А я встаю засветло, провожаю его и прошу привезти шоколадку из страны, в которую он собирается.

Конечно, он забудет, раскается, сводит куда-нибудь погулять. А я попрошу ее снова — и так до бесконечности. Буду ждать с нетерпением, когда же все-таки он привезет что-нибудь и получать в ответ неизменное «У тебя есть моя карточка, почему ты не можешь выбрать все, что душа пожелает и просто это купить?».

— Привези мне шоколадку, — вдруг вырывается у меня.

— Что? — Вова удивленно моргает.

— Шоколадку. Из страны, куда ты летишь. Привезешь?

— Привезу.

Ну вот. Все снова так, как всегда. Только папы давно нет, а я сижу на руинах из-за его поступков. Впрочем, если как следует напрячься, можно представить, что это лишь приготовления к стройке. Очистить фундамент от мусора и положить на него маленькую шоколадку из солнечной Италии.

Только шоколад быстро тает на солнце. Прямо как снежинки, неосмотрительно залетевшие в комнату прежде, чем дверь за Володей закрылась. Упали на ковер, сверкнули в сиянии гирлянды — и превратились в капли, которые без следа впитались в идеально чистый ковер.

Растаяли.

Владимир

Я влюбился в бывшую жену. Сам по себе этот факт ничего особенного собой не представляет: мало ли, кто в кого влюбляется? Отец вот в учительницу сына, друг — в стюардессу, партнер — в элитную проститутку. А я втрескался по уши в обычную девушку из хорошей семьи, которая даже была моей женой и родила мне ребенка. И такое бывает, иногда развод дает понять, что искра еще не потухла, что жизнь порознь невыносимее жизни вместе. И люди сходятся вновь.

Проблема только в том, что я проехался по ней катком, вычеркнул из жизни, убедил себя и всех окружающих, что с прошлым покончено и впереди новая жизнь, куда более счастливая, нежели в ненавистном браке. А оказалось, счастье так и не наступило. Все изменилось, а желание сдохнуть — нет.

Очень странно разбирать все до основания, залезать в полную задницу, а потом гордо превозмогая из нее вылезать, но именно это я и делаю. Скучаю и злюсь на гребаную работу, которая отделяет меня от дома, где Вишня с дочкой весело проводят время. Вечерами, возвращаясь в номер, я заказываю ужин и включаю ноут, где идет трансляция с камер на территории дома. Иногда мне везет, и Ксюша с Машкой в это время гуляют.

Мне хочется ее согреть, трясущуюся от холода, подпрыгивающую на месте, пока ребенок самозабвенно носится по саду и строит снеговиков. К нам пришла настоящая снежная и пушистая зима, поэтому в ход идут и санки, и маленькие детские лыжи.

— Маша, я замерзла! — хнычет Ксюха.

— Попей зимний компот! — участливо советует Маша — так она называет глинтвейн.

Я бы тоже не отказался от чашечки горячего вина со специями, а еще прогулки по зимнему лесу и вечера в компании этих двух девчонок, но на самом деле если бы не эта работа, Ксюша бы просто не жила у нас. И уговорить ее вернуться будет непростой задачей, но в тот момент, когда я решил, что хочу видеть ее рядом каждый день, хочу возвращаться не в пустой дом, где Маша и няня разрисовывают прописи, а к Ксюхе, к ее робким неубедительным попыткам держать дистанцию и мягким губкам, которые сводят с ума и не дают высыпаться, именно в эту секунду тиски, сжимающие душу, чуть разжались. И я вцепился в них со страшной силой.

В один из дней командировки я брожу по улицам, погруженный в мысли о работе, и вдруг вижу витрину магазина сладостей, а в голове словно магнитофон проигрывает тихое «привези мне шоколадку». Я готов привезти ей весь шоколадный магазин, но почему-то вместо того чтобы взять самую здоровую и пафосную, долго брожу возле витрин, выбирая. Наконец останавливаюсь на небольшой плитке с вишней и орехами, в обертке ручной работы, на которой — акварельный рисунок итальянской улочки. Это единственная вещь, которую мне бы не хотелось забыть при вылете. И вплоть до самого возвращения я держу ее на самом видном месте.

Чувствую себя влюбленным придурком, впервые купившим девушке дешевый букет жухлых гвоздик.

Я так и не придумываю никакой железный аргумент, чтобы заставить Вишню остаться. А самое мерзкое, что понимаю: я бы не остался. Нет ни одной логической причины, по которой Ксюша может ко мне вернуться, а уповать на причины эмоциональные я не привык. Любовь… любовь, как правило, умеет стремительно превращаться в ненависть. Еще несколько месяцев назад ты любил человека, а сейчас он вытаскивает из тебя душу жестокими поступками, не оставляя от любви ни единого камешка. Или казалось, ненависть была абсолютной и всепоглощающей, но вот ты сидишь и смотришь в экран ноута, где дочь гуляет с мамой на площадке перед домом и хочется позвонить и заставить глупую Вишню надеть шапку, хоть снежинки и безумно красиво лежат на ярких волосах.

Наверное, я не сплю на протяжении всей командировки. Пытаюсь отключиться, но это скорее дремота, прерывистая, нетерпеливая. Хочу вернуться, ощущение грядущей бури не покидает меня. Наверное, это потому что такие вещи как спокойная счастливая жизнь мне в принципе не доступны. Не предусмотрены в программе. И каждый раз, когда кажется, что есть хоть малейший шанс на свет в конце тоннеля, обязательно случается какое-нибудь дерьмо.

Я успеваю прилететь утром, собрать все пробки по дороге к дому и вынести мозги помощнику просто от безысходности и невозможности сбежать из машины посреди трассы. Новогодние праздники превратили город в филиал ада, снегоуборочная техника едва справляется с основными дорогами, а во дворы без бульдозера вообще лучше не соваться.

Загоняю машину в гараж, гадая, проснулись ли Маша с Ксюшей, на всякий случай тихо открываю дверь и стряхиваю с волос не успевший растаять снег.

Из-за угла выглядывает настороженная Ксюха.

— Ой! Это ты? А я думала, ты приедешь ночью.

— Вылетел пораньше. Хотя, учитывая пробки, вероятность явиться только к ночи, была нешуточная. Что вы тут делаете?

— Тирамису едим, — как-то немного по-детски, будто смущаясь, признается Вишня.

Прячет за спину креманку с ложкой, а щеки заливаются румянцем. Это, конечно, не из-за сладкого, и внутри все переворачивается. Может, она и не ждала меня с нетерпением, но совершенно точно не так равнодушна, как говорит. Шансы, шансы, шансы… их можно подсчитывать бесконечно, но стоит только на нее посмотреть — и хочется зубами держаться даже за самый крошечный шанс, почти невидимый.

— Ну-ка, дай мне.

Ксюха щедро зачерпывает ложкой сливочный крем и пропитанный ликером бисквит — и я с удовольствием ем из ее рук, размышляя, как бы так подобраться к жертве и поцеловать, а может и склонить к чему-нибудь более рейтинговому, но тут с криком «Па-а-а-апа-а-а!» выбегает Машка.

— Папа приехал!

Вот ради таких моментов я еще жив. Папа приехал — и она радуется, не думая ни о том, что папа скотина, ни о том, что мама может из-за него уйти. Просто радуется, виснет на шее, не обращая внимания на то, что я холодный и взахлеб рассказывает, какие мультики они с мамой смотрели, как ездили на елку, как играли в саду и как охранники дружно залили для нее горку прямо на заднем дворе.

— А велосипед-то понравился?

Ксюха делает большие глаза и прижимает к моим губам теплую ладошку.

— Молчи! Она только о нем забыла! Я чудом спасла твою гостиную, потому что каждый раз, как я отходила в душ или в другие стратегические места, Машка пыталась кататься на нем по гостиной!

Похоже, чудом спаслись елка и камин, а вот в сохранности пары ваз я не уверен. С каждым годом в Машке все сильнее проявляется характер, причем неясно, то ли мой, то ли Ксюхин, то ли это такой сплав наших качеств, не всегда самых лучших. И хоть наблюдать за этим интересно, я несколько боюсь переходного возраста. Чувствую, Машка задаст нам жару.

А сейчас она зевает и почти засыпает, пока я несу ее в гостиную.

— Похоже, кто-то не доспал положенное?

Ксюша улыбается.

— Виктор чистил снег под окнами и разбудил. Я говорила, что она скоро захочет, но ребенок настоял вставать. Машунь, хочешь, тебя папа спатеньки положит?

— Хочу, — сонно вздыхает дочь.

И по этому я тоже скучал. Укладывать ребенка, рассказывать ей сказку. Я привез для Маши куклу, но отдать ее забываю, а потом, когда дочь засыпает, уже поздно. Значит, будет ждать сюрприз, когда проснется. А у меня есть пара часов.

Возвращаясь к себе, заглядываю в спальню, некогда бывшую нашей. Почему Ксюха выбрала именно ее? Я велел приготовить постель в гостевой, но этой девчонке словно не хватало боли, она не просто вернулась в знакомые стены, но и спала там, где по пальцам можно было перечесть счастливые воспоминания. Сейчас она собирает вещи в большую сумку, и я чувствую горький привкус разочарования.

— Собираешься?

Она подскакивает, будто не ожидала, что я появлюсь. И смотрит как-то настороженно.

— Да, я… надо посмотреть, не сгорела ли квартира от шального фейерверка. И вообще… работы много.

— Или убегаешь?

Убегает, это видно, боится остаться со мной наедине, поэтому сбегает тихонько, пока Машка спит, в надежде, что я не замечу. Как будто всерьез верит, что я сейчас просто лягу спать и забуду о ней, о том, что она в доме.

— Не хочешь остаться…

С трудом заставляю себя закончить фразу:

— На пару дней? Съездить в Суздаль, сходить со мной на свидание.

— Нет. — Голос звучит глухо. — Извини, мне пора. Тебе надо отдыхать.

Вишня протискивается мимо меня в коридор, и уже даже не играет — несется по лестнице, как будто ее преследуют волки. Хватает с вешалки шубу, копается в шкафу в поисках сапог. Я неспешно выхожу за ней следом и останавливаюсь, не пытаясь подобрать слов.

Что сказать девушке, которая не хочет остаться? Которую пугает сама мысль быть рядом со мной? Которая готова раствориться во мне без остатка, когда мы занимаемся любовью, и одновременно отгородиться высоким забором, когда просто говорим или смотрим друг на друга.

— Ты правда так уйдешь? Пока Машка спит? Она проснется, спросит о тебе, а я буду должен сказать, что ты ушла?

— Ты не можешь упрекать меня в том, что я хочу уйти.

— Я не упрекаю. Я спрашиваю.

— Я не хочу.

Избегает смотреть на меня, говорит тихо, отворачиваясь и пряча лицо в пышном вороте шубы. Жалко ее, я, наверное, впервые ощущаю это не по отношению к ребенку или кому-то, кого уже нет в живых. Жалко и непонятно, как сделать так, чтобы было легче. Уйдет она — сдохну я, остановлю — будет хреново ей. И так, и так проиграет Маша.

— Ты можешь занять свободную комнату. Любую.

— У меня есть квартира, Вов.

— Тебе там не одиноко?

— Тебе-то какая разница?

Подхожу ближе и успех уже то, что она не отшатывается, хоть все еще избегает на меня смотреть. Только замерла, оцепенела, и почему-то кажется, что страх в ней сейчас сильнее всех прочих. Даже того, когда на несколько минут ей показалось, что я привел друзей с ней поразвлечься. Сильнее любых.

— Я хочу, чтобы ты вернулась. Не сейчас, может… потом как-нибудь. Когда перестанешь меня бояться.

Осторожно протягиваю руки, чтобы притянуть Вишню к себе и слышу тихий стон, жалобный, отчаянный. Она еще качает головой, пытается что-то говорить, но уже в моих руках, уже прижимается и вряд ли сама это осознает, а я вдыхаю проклятый вишневый запах, касаюсь губами мягких волос и, словно блуждая по тонкому, уже похрустывющему, льду, прикидываю следующий шаг. Чтобы не рухнуть в ледяную воду и не биться о мгновенно схватившуюся воду над головой.

Только, как всегда, забываю о непредвиденных обстоятельствах.

— Ма-ма-а-а-а, не уходи-и-и!

Машка ревет и цепляется в Ксюхину ногу. Становится той самой последней каплей, слезы ребенка выдержать почти невозможно, особенно когда она вот так просит остаться. Босая, на холодном полу, вскочившая из постели. Невесть как почувствовала, что Ксюха уходит и примчалась держать маленькое ребенковое счастье: маму и папу в одном новогоднем доме.

— Не уходи… — повторяю вслед за дочерью, поднимаю ее на руки и прижимаю к себе уже обеих.

Потом краем глаза вижу на полке сумку, открываю боковой карман и протягиваю Ксюше шоколадку, про которую совсем забыл. Я не знаю, почему она цепляется за нее, как за спасательный круг, почему смотрит так, словно я подарил горстку бриллиантов, почему в глазах блестят слезы и губы дрожат. Ощущение, что эта дурацкая шоколадка окончательно добивает, лишает возможности думать и действовать.

Я бы привез ей сотню. Только не знаю, нужны ли.

***

По телеку какой-то старый фильм. Хотя это для меня он старый, а для отца — современный кинематограф, фильмы его юности совсем другие. Но мне нравится мрачный детектив, в свое время его сюжетные ходы были оригинальными и шокирующими. Сейчас, конечно, попса.

У меня в руках испуганный зверек.

Кажется, Ксюшу пугает сама мысль о том, что она осталась. Раньше была стена: чужой дом, чужая гостиная, чужой мужчина и дочка, к которой нужно приходить. Которой нужна мама.

А что теперь? Я и сам не знаю. Мы вместе? Или она осталась на пару дней? Вернется? Или уедет к себе? Останется со мной ночью? Или уйдет спать одна, оставив меня мучиться этими вопросами? Можно, наверное, спросить, но дрожать еще сильнее она вряд ли сможет.

— Тише, — едва слышно говорю я. — Не бойся. Все будет хорошо.

— Я пойду спать, ладно? Голова болит.

— Хочешь таблетку?

— Нет. Полежу. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Все-таки одна. Уходит, я слышу, как хлопает дверь, и остаюсь наедине с фильмом, темнотой гостиной, сверкающей теплым светом елкой и остатками ужина, к которому Ксюша почти не притронулась. Странный выдался день. Все пришибленные: наревевшаяся вдоволь Машка, не спавший больше суток я, испуганная Ксюха, так и не сумевшая сделать шаг за порог.

Все в неизвестности, слабо понимаем, во что превратилась жизнь и как по кусочкам собрать ее обратно. Как и всегда в такие моменты я бреду к дочери. Не обнаружив Машку в спальне, сначала чувствую тревогу: мало ли что под влиянием стресса придет в голову расстроенной пятилетке. Потом слышу Ксюхин голос и незамысловатую песенку про белых медведей, иду в ее комнату и останавливаюсь в дверном проеме, пользуясь тем, что она не видит.

Слушаю колыбельную, ровный спокойный голос и с горечью признаю, что если меня нет рядом, девушка в постели ничем не напоминает едва живого котенка, положившего голову мне на плечо в гостиной.

И Машка довольно улыбается сквозь подступающий сон. Идиллия… в которой я совершенно лишний.

Но мне никогда не хватало здорового альтруизма, чтобы не лезть в чужое счастье. Может, благодаря такому отсутствию эмпатии у меня и получилось выйти из тени отца, что вряд ли сделает младший брат и уж точно теперь не сделает Настька.

— Вы мне совсем не дадите поспать в одиночестве, да? — вздыхает Ксюша, когда замечает меня в комнате.

— Я искал Машку.

— У нее температура.

— Вызвать врача?

— Я дала ей сироп. Пока не кашляет и не сопливит. Посмотрим.

— Переволновалась.

— Возможно.

— Забрать ее? Поспишь?

— Нет. Пусть останется здесь. Кровать большая.

— Но я на нее не влезу?

— Как хочешь.

Не совсем то, на что я рассчитывал, но это и не однозначное «катись в жопу». А хочу я лечь рядом и слушать колыбельную, но Ксюха почему-то перестает ее петь. В комнате темно, плотные шторы задернуты так, что свет фонарей из двора не проникает даже через тонкую щелочку. Прикладываю ко лбу дочери ладонь.

— Температура.

Ксюха вдруг фыркает и тихо смеется.

— Что?

— Ты никогда не мог понять, есть у нее температура или нет, но чтобы не ударить в грязь лицом с умным видом трогал лоб и хмурился.

— А потом шел за градусником. Да, у меня грубая кожа и инженерный подход. Это не повод надо мной ржать.

— А еще я помню, как ты решил на личном примере продемонстрировать, что мазать горло люголем не больно и тебя чуть не стошнило.

— Да я эту ложку едва не проглотил! Сейчас, кстати, появились более удобные девайсы для этого дела. А я… а я помню, как ты дала себе в челюсть дверцей машины. Я отвернулся на пару секунд, отдать ключи водителю, а когда повернулся, ты уже лежала в сугробе и офигевшим взглядом смотрела в небо. Между прочим, кое-кто тогда решил, что я тебя бью.

— Мы в ответе за машины, которые купили.

— Тогда вы, Ксения Валентиновна, в ответе за швабру, которая напала на меня в коридоре. И за ту индейку с брокколи, перемолотую в однородное пюре, которое мне пришлось съесть, потому что Маша категорически отказывалась верить, что это съедобно. И была не так уж неправа. И еще можно вспомнить зеленку. Если после нападения на тебя двери машины народ думал, что я тебя бью, то после разрисованной зеленой краской морды все решили, что я еще и бухаю.

Она смеется, уткнувшись в подушку, потому что в тот раз мы всю ночь пытались отмыть зеленку с лица и добились лишь равномерного зеленоватого оттенка. Пожалуй, если бы я не был начальником, то на работу бы не вернулся, деморализованный безудержным гоготом коллег. А так ничего, дар речи потеряли, но мужественно смолчали.

Всякое было. Я начал забывать о моментах, когда это «всякое» укладывало нас на пол от смеха.

— Тебе надо работать? — спрашиваю я. — Хочешь, вызовем Женю, чтобы посидел с ней, пока ты рисуешь?

— Я могу работать и с ней. Все равно в сад ее завтра не поведем.

— А если я вызову Женю, чтобы пригласить тебя поужинать?

— А можно наоборот?

— Что?

Снова хихикает.

— Я посижу с Машкой, а ты пригласишь Женю поужинать.

— Жестокая женщина. Причем я даже не знаю, по отношению к кому более жестокая.

— Что ты сказал Машке тогда, у меня? — вдруг спрашивает она. — Когда вы уходили.

— Много всего. Я обещал, что ты вернешься… однажды. Вернее, что мы попробуем тебя уговорить.

— Вовка-Вовка, — устало качает головой, кутаясь в одеяло.

— Угу. Спи. Потом меня поругаешь. Главное, не крась во сне зеленкой… завтра встреча.