Глава восемнадцатая

Ксюша

Елка падает в очередной раз, и я устало машу рукой. Да ну ее, надо разобрать и закинуть в шкаф, на самую дальнюю полку. Где были мои мозги, когда я наспех навешала на нее игрушек только с одной стороны? Бедное дерево в один из праздничных дней все же не выдержало и грохнулось на пол, расколотив несколько чудом затесавшихся стеклянных шаров. Приходится ходить по квартире в ботинках и пылесосом вылизывать каждый сантиметр пола.

Именно из-за пылесоса я не сразу слышу звонок. Кого принесло? Верку, что ли? Чувствую, сейчас со мной будут проводить воспитательную беседу…

— Олег? — удивляюсь я, действительно видя его на пороге.

— Привет, — улыбается он. — Впустишь?

— Да, проходи, только не разувайся! Я разбила игрушки и кое-где еще явно есть осколки.

— Я заходил, хотел передать тебе подарок, а тебя не было.

— Я ведь сидела с Машей.

— Да, я так и подумал. Как дела?

Он замечает чемодан и по лицу пробегает тень, а я чувствую противный прилив стыда.

— Ты к нему возвращаешься?

— Я… нет… то есть, я не знаю.

— Но переезжаешь? Если не к бывшему, то куда?

— Это чемодан, в котором бумаги отца. Все барахло, что от него осталось. Хочу освободить, выкинуть ненужное и…

И что? Я и сама не решила. Оттягиваю момент: сначала мне нужно забрать компьютер из дома, затем и вещи, а чтобы забрать вещи, нужен чемодан и недостаточно просто купить любой в магазине или взять у Вовы, нужно освободить именно этот. Чтобы избавиться от напоминаний об отце, покончить с прошлым — и еще миллион пафосных фраз, но по факту я надеюсь, что пройдет еще чуточку времени, и собственная жизнь станет понятнее.

Делаю глубокий выдох.

— Я не решила, вернусь ли. Хочу быть рядом с Машей, Володя предложил комнату и кабинет, я обещала попробовать. Мне нужно посмотреть, получится ли…

Олег невесело смеется.

— Вы решили там общагу устроить? Найдете себе по паре и будете жить блоками, выстаивая по утрам очередь в ванной?

— Ладно, ты прав, звучит по-идиотски.

— Я все понимаю, Ксюш. Не хотелось бы только, чтобы ты снова ко мне загремела. Как тебе в этом доме?

— Сложно. Иногда печально. А иногда хорошо. Маша рада мне.

— Помочь? — Олег окидывает взглядом разрушения.

— Давай.

— А бывший не заревнует? Ты уж прости, вряд ли я проникнусь к нему нежными чувствами.

— Если психанет, это будет однозначный ответ на вопрос, складывать в чемодан вещи или выкинуть его на помойку. Вместе с ключами от дома.

А правда в том, что присутствие Олега избавляет от необходимости думать и сомневаться. Я прохожусь с пылесосом по комнате, пока Олег убирает елку. У него это получается быстро и ловко, а я, когда ставила, исцарапала и расчесала все руки. Потом я делаю кофе и вываливаю на середину, прямо на пол, весь отцовский хлам. Странное чувство возникает, когда я на это смотрю. Сколько же зла он всем сделал! И для части меня остался любящим папой, пусть и очень занятым, сложным и порой холодным, а для части превратился в чудовище. От контраста хочется выть, и я не знаю, как с этим справиться.

— Он был педантом, — говорит Олег, просматривая записи.

— Да. Хранил даже то, что стоило бы уничтожить.

Но я так и не нашла ничего об Азалии или о причинах оплаты ее поездок. А когда попыталась заговорить об этом с Вовой, тут же пожалела и забила. В конце концов, Иванченко и отец мертвы, а мы уже достаточно от них обоих натерпелись. Да и друг от друга…

Письма, счета, выписки. Я все это смотрела миллион раз, но не решалась выбросить, а сейчас ощущаю потребность избавиться от кипы бумажек, сжечь их где-нибудь и как-то примириться с тем, что вся прошлая жизнь оказалась немного не такой, как мне виделась.

Знакомый листочек с выписками попадается на глаза. Я держу его в руках, всматриваюсь в имя Азалии Коваль, а потом разрываю на четыре части и бросаю в мусорный мешок.

— А он тебя любил, — вдруг говорит Олег.

— Что? — Я оборачиваюсь.

Мужчина держит в руках рамку с фото. Оно тоже постоянно попадалось мне на глаза во время разборов бумаг. Ее передали вместе с вещами из кабинета папы, у него всегда стояло мое фото.

— Это выпускной. Я расстроилась из-за прически, из-за того, что папа меня фотографировал. А ему понравилось, как я корчу рожи и из вредности поставил фотку на стол.

— Мне нравится.

— Да. Мне сейчас тоже.

— Оставишь?

— Нет. Выбрось. Тяжело.

— А бумажки тоже выбросить?

— Какие бумажки?

Олег молча показал задник рамки, где из-за картонки, удерживающей фото за стеклом, отчетливо виднелся крошечный уголок какого-то листа. Мне показалось, сердце ушло в пятки, а руки предательски задрожали. Едва не выронив рамку, я отогнула держатели, выбросила картонку и достала небольшой конверт, подписанный совсем не рукой отца…

— Судя по твоему лицу, ты не знаешь, что там.

— Это ее почерк… Даши…

И, кажется, ответы на все мои вопросы. Только неясно, спасительные или губительные. И не лучше ли бросить конверт в мешок, отнести на помойку и забыть, как страшный сон. Только во мне нет такой силы духа, чтобы это сделать.

— Тебя оставить? Давай я приготовлю что-нибудь перекусить?

— Да, если не сложно.

Когда Олег уходит, я сажусь на диван и стараюсь глубоко дышать. Но все равно чувствую дикую слабость, и сердце бьется в бешеном ритме, где-то у горла. Забавно, но мне отчаянно хочется позвонить Вове, чтобы он приехал и прочел это сам. Только странно так делать по отношению к Олегу, да и в делах отца лучше разобраться самой, не причиняя лишней боли никому. Я хотя бы не любила Иванченко.

Внутри снова счета. На переводы, оплату гостиницы. Несколько распечатанных на черно-белом принтере фото Даши возле какого-то здания, напоминающего старую советскую школу. Она не позирует, выглядит взволнованной и уставшей: под глазами залегли темные круги, а… у меня перехватывает дыхание: на ней та одежда, что была в ориентировке. Это снимки с того дня, когда ее убили.

Счета ни о чем мне не говорят, но вот последний листок — это письмо. Почерк на нем совпадает с почерком на конверте и принадлежит Даше. Мне кажется, словно я подглядываю в замочную скважину за чужой жизнью, но не могу остановиться.

Письмо не для отца, но каким-то образом оно попало к нему в руки. Это не просто письмо, это ключ к бедам, свалившимся на меня. Ключ к боли мужа, которая чуть не убила его и не унесла меня следом. Последнее письмо матери его погибшего малыша. Женщины, которую он любил, и которая не давала полюбить меня.

«Если ты читаешь это письмо, значит, меня нет в живых, потому что в ином случае я бы все рассказала тебе сама.

Вовка… дорогой мой, родной, любимый! Я знаю, что скоро меня не станет. Слишком много о себе возомнила, слишком увязла. Такие, как Соколов, в живых не оставляют. Ты прости меня, Вов… за все прости. Прости, что я тебя обвиняла. Прости, что мучила столько лет. Наверное, я сумасшедшая, безумная идиотка! Если сможешь, родной, прости. Это больно, ты и сам знаешь, насколько больно терять малыша. Я никогда не думала так, как говорила, я жила мыслью о том, что твой ребенок — хоть что-то, что останется в память о тебе. Думала, эта боль меня убьет… так забавно, ведь убьет в итоге то, что от боли избавило.

Я ведь не знала, что стану тобой дышать. Когда знакомилась, думала только о Соколовой… как отобью тебя, а потом брошу и всем докажу, что я в тысячу раз лучше! Что необязательно быть дочкой богача, чтобы влюблять таких, как ты. А потом влюбилась и ты не представляешь, как страшно было без тебя! В какую бездну я окунулась, когда поняла, что ты теперь принадлежишь не мне.

На самом деле я плохо помню годы после того, как ты сказал, что наш Димка умер. Мне кажется, их не было, хотя смутно я вспоминаю, что натворила и отчасти из-за этого мне почти не страшно, хотя я знаю, что за мной уже следят, и что в Москву я не вернусь. Но ты, пожалуйста, живи, дыши и люби кого-нибудь еще, потому что ты это умеешь, ты единственный, кто смотрел на меня так, что хотелось быть лучше.

Ксюха… прости меня, Соколова. Хотя ты уже давно Никольская. Ты сейчас, наверное, письмо мое прочитаешь и скажешь «туда тебе и дорога» и будешь права. Я тебя ревновала… знала бы ты, как ревновала! С самого первого дня… ты не помнишь, я шла в универ, в первый день, я так долго к этому шла! В новом костюме, с надеждой, что клеймо детдомовки не заметят, а ты пронеслась в паре шагов, окатила из лужи и я смотрела, как ты выходишь из машины. Ни дать, ни взять, английская принцесса. Идеальная.

Видела бы ты себя со стороны! Любимая дочурка богатых родителей. В универ — на машине, на обед — в ресторан, с водителем. Я помню, ты как-то прошла мимо меня… я стояла и считала мелочь, размышляя, хватит ли на слойку с сыром, а ты ничего вокруг не замечала… шла, стуча каблучками, по идеальной жизни. Я всегда мечтала быть тобой. И однажды увидела, как Вовка тебя забирает… и вдруг подумала «а если?..».

Иногда я представляла, что мы с тобой сестры, просто давным-давно твой отец оставил меня в детдоме, опасаясь скандала. Порой я верила в это так сильно, что ненавидела тебя еще больше.

До сих пор я ненавижу себя за то, что взяла деньги твоего отца и отпустила Вовку. Но разве может беспризорница устоять перед такими суммами? Я продала свою любовь… не за деньги, а за жизнь сына. Я слишком поздно это поняла.

Ты береги его, Ксюх, люби, потому что я не смогла, а ему надо, понимаешь? Его вообще никто не любит. А ты бы смогла, наверное. Мне хочется верить, что смогла бы. Мне так легче.

Простите оба. И… помогите мне в последний раз, ладно? Я уйду, а вы помогите. Наверное, не заслужила, но наш мальчик ведь не должен отвечать за мои преступления, правда? Найдите его. Не растите… если не сможете, не забирайте, но дайте ему хоть что-нибудь, чего не было у меня! Чтобы он вот так не смотрел на сытую жизнь… чтобы не ненавидел и жил.

Димку спасите. Я за него жизнь отдаю. И знаешь, Вов… ничуть не жалею. Если ты обо мне еще что-то помнишь хорошее… не грусти, ладно? Я буду спать спокойно».

Письмо не заканчивается, но обрывается, только краешки букв, явно написанных в спешке, виднеются на потемневшем от времени обрыве.

— Господи, папа, что ты натворил.

Меня трясет, слезы градом падают на ковер, на письмо, оставляя круглые пятна на выцветшей бумаге.

— Ксюш? — Олег высовывается из кухни. — Ты в порядке?

— Нет, — отстраненно качаю головой. — Нет, я не в порядке. Я… не… твою ж мать. Почему меня материться не научили? Сейчас бы очень пригодилось.

— Мне не нравится твой цвет лица. Дай-ка я тебе пульс померяю.

Но я отмахиваюсь, сейчас все это не имеет значения. Лихорадочно копаюсь в кипе бумажек, пока не нахожу черно-белое фото.

— Вот! Мне надо понять, где это снято! Можно это как-то сделать?! Я готова сравнивать фотографии всех детских домов страны, пока не найду этот!

— Тихо, спокойно. Можно все. Только давай для начала мы пойдем на кухню, где ты поешь и расскажешь, что с тобой приключилось, и что ты там нашла, в этом конверте. Хорошо?

Олег разговаривает со мной, как с ребенком, а я слишком возбуждена и шокирована, чтобы пытаться доказать, что со мной все в порядке. Тем более, что это не так. Я не в порядке. Я стою на пороге психоза, мне кажется, что из-под ног выбили почву, что весь мир исказился, превратился в королевство кривых зеркал.

— Садись. Ешь.

Жую бутерброд, но не чувствую вкуса, машинально отпиваю мятный чай. Олег терпеливо ждет, пока я съем хотя бы половину, а потом говорит:

— Рассказывай. Все и с начала. Иначе я не буду тебе помогать, пойдешь к своему Вове.

— У него была девушка, Даша. Мы учились на одном факультете, и она меня ненавидела. Чтобы досадить, закрутила роман с Никольским. Мой отец заплатил ей, чтобы она его бросила, а Даша вернулась беременная. Ее ребенок умер в больнице, Даше сорвало крышу и она изводила Вову. Он возненавидел меня за то, что я сказала о Даше… о ее смерти. Потому что узнал, что ее убил мой отец.

— Зачем твоему отцу убивать ее?

— Раньше я думала, что ради меня. Чтобы не рушить мой брак, чтобы оградить меня от любовницы мужа. Извращенная и жестокая забота…

— А сейчас?

— Он знал о ребенке. Знал, что Даша вернулась. Следил за ней и наверняка был готов действовать. Папа как-то… я не знаю, заплатил кому-то или что-то сделал, чтобы ребенка Даши отдали в детский дом, а ей и Володе сказали о его смерти. Даша тронулась умом, а потом вдруг узнала, что Дима может быть жив… наверняка пошла к папе, чтобы потребовать вернуть его. А папа испугался и убил ее.

— А имя? Ты говорила, она сменила имя.

— Сейчас мне кажется, что это сделал он, чтобы запутать следы. Сделать вид, что эксцентричная девица сменила имя и свалила в Европу на деньги богатого любовника. Если бы не Вова, ее бы, может, и не опознали… или не нашли.

— Ох, Ксюха. — Олег устало трет глаза. — Ну и семейка у вас была. Что ты будешь делать?

Простой вопрос вводит меня в ступор. Долго смотрю на фото и правда не знаю: а что?

— Надо найти Диму.

— Зачем?

— Она просила. Ребенок в детском доме! Его забрали от матери, отдали чужим людям, жить в нищете, а мать потом убили! Просто за то, что она влюбилась в моего мужа!

— Тише, Ксюш, тише, я тебя не отговариваю, я просто пытаюсь понять, что делать дальше. Ты мужу говорить будешь?

— Буду. Когда все проверю. Если я расскажу, и все окажется враньем Даши… если она это придумала, если была больной. Я не хочу мучить его.

— И ты думаешь, что на фото — тот детский дом?

— Да. Скорее всего да, иначе папа не стал бы хранить это.

— Твой отец — самоубийца, держать в кабинете такие явные доказательства вины.

— Он всегда был самоуверен. Считал, весь мир у его ног, ведь он поднялся с низов… я жила, как под стеклянным колпаком, и ничего не понимала. Да и порой вела себя, как он. Так что, ты сможешь найти дом с фото?

— Мне не нужно искать. Это наш интернат.

— Что?

Бутерброд выпадает из ослабевших пальцев.

— По странной воле судьбы ты решила сбежать именно в тот город, куда, как ты считаешь, твой отец отвез ребенка этой Даши. Ты веришь в магию, Ксюх?

— Я верю в интуицию. Сможешь меня отвезти туда?

— А если ты ошибаешься? И никакого ребенка нет, смена имени — попытка твоего отца помочь запутавшейся Даше, а ее убийство свалили на него враги?

За окном снова начинает валить снег. Пушистый, чистый. Сейчас особенно странно думать об Иванченко, в свете того, что снег она больше никогда не увидит, потому что давно мертва, но я словно чувствую ее присутствие в комнате. Будто наяву слышу мольбы помочь ребенку, по чужой злой воле оставшемуся и без отца и без матери.

О, я очень хорошо ее понимаю.

— Если все ложь и папа не был монстром, я никогда не вернусь к мужу. Мне надо знать.

***

«Пожалуйста, что бы там ни случилось, не говори и не обещай ребенку больше, чем можешь вынести».

Слова Олега звучат у меня в голове, пока я потягиваю кофе в кабинете директора детского интерната. Больше из вежливости, потому что кофе растворимый, а кружка потемнела от времени и налета. Вокруг ужасающая бедность, которую изо всех сил поддерживают в более-менее приличном состоянии. Я чувствую вину за это.

И еще у меня вся душа перевернута, вытащена наружу. Когда мы въезжали в знакомый городок, я невольно вспоминала попытку побега. Робкое счастье от встречи с дочерью, чувство стыда за то, что разлучаю ее с отцом, злость на бывшего мужа за причиненную боль, страх, что его ненависть выйдет из-под контроля и, как вишенка на торте, отключившее голову удовольствие, его руки на моем теле, вкус теплых сухих губ.

Впервые по-настоящему хорошо с Никольским мне было именно здесь. И хорошо и больно одновременно. А сейчас — страшно. Что все повторится. Что для меня нет хэппи энда: либо чудовище в сказке мой отец, которого я любила, либо муж, которого люблю. Других злодеев просто нет.

— Прошу прощения, — немолодая женщина в сером вельветовом костюме входит в кабинет и садится напротив меня.

Смотрит с интересом и очень неумело прикрытой легкой завистью. У меня и мысли не возникло переодеться перед поездкой, поэтому я слишком лощеная в простеньких и бедных декорациях.

— Итак, вы…

— Ксения. Ксения Никольская, я к вам по поводу ребенка.

— Вас направила опека? Вы подыскиваете малыша для усыновления?

— Не совсем. Видите ли, по моим данным в вашем учреждении содержится мальчик. Ему около шести-семи лет. Он… сын моей подруги. Которая, к сожалению, мертва. Она хотела, чтобы я помогала ее сыну, но по независящим от нас обстоятельствам мне слишком поздно передали информацию о его существовании. Письмо потерялось… нашлось совершенно случайно. Я сразу же поехала к вам.

— Трогательно.

Не пойму, верит мне директор, или нет. Нервничаю, как на экзамене, хоть и давно забыла, что это такое.

— Но у нас несколько десятков семилетних мальчиков. Мне нужна еще какая-нибудь информация, кроме возраста.

— Возможно, его зовут Дима…

Я не верю, что папа дал бы ему имя, выбранное Дашей и Вовой, но может, как-то передали из больницы? Не сам же он его сюда вез в люльке.

— Дима Иванов, я полагаю.

— Да! Наверное… у его мамы была фамилия Иванченко.

— Я могу познакомить вас с ребенком. Если вы, разумеется, не будете бежать впереди паровоза. Я с большим уважением отношусь к вам, Ксения, ваш поступок — разыскать сына погибшей подруги — меня восхищает. Но поверьте, эти дети не один раз в своей жизни пытались понравиться мамам и папам. И не один раз были отвергнуты. Мне бы не хотелось, чтобы Дима видел в вас новую маму и… потом разочаровался. Понимаете?

— Конечно. Я просто хочу познакомиться с ним. Убедиться, что это он, что я не ошиблась.

Что мой отец убил его мать, что заставил моего мужа оплакивать малыша.

— Тогда давайте так. Никаких разговоров о реальной маме, незачем травмировать ребенка правдой. Он, как и все, верит, что однажды мама вернется. Никаких подарков, по крайней мере в первую встречу. Никаких обещаний. Просто знакомство.

— Безусловно. Я клянусь, что буду очень осторожна. Какой он? Какой характер?

— Молчаливый. Много переживает в себе, редко проявляет эмоции, но если проявляет — туши свет! У него нет полутонов. Если любит, то преданно, всем сердцем, ненавидит — аналогично. Способный, очень любит математику, уже считает лучше всех в группе. Хулиганистый, конечно, не без этого. Грезит о собаке, но сами понимаете… Рисует немного. Хороший мальчик. Проблемы, конечно, есть у всех, вырасти здоровым и в полной-то семье сложно, а уж здесь…

Женщина устало обводит взглядом кабинет.

— Идемте. У них сейчас рисование, я позвала его в отдельную комнату.

Я иду вслед за директором на негнущихся ногах и больше всего на свете хочу повернуть обратно. Я не могу нести такую ответственность, я не готова! Одно дело родить ребенка, воспитывать дочь в меру собственных убеждений и набивать шишки, другое — влезть в жизнь мальчика, которого и так судьба как следует надавала тумаков. А если я не смогу ему помочь? Если стану не доброй феей, как просила Даша, а злой колдуньей?

Черт, Ксюха, соберись! На крайний случай ты просто можешь помогать ему деньгами. И Вовка поможет, для него купить квартиру это как сходить за мороженым. Поможет… должен.

Екает сердце, когда я вхожу в небольшой класс, где за одной из парт сидит темноволосый мальчик. На вид не скажешь, что ему больше шести. Худой, со смешно торчащими ушами. Он словно сошел с детских фотографий Вовки, это его тень, отражение из прошлого. Ни единой черты от матери, только отец. В каждом жесте, в каждом вздохе.

Я не замечаю, что глаза снова на мокром месте, а вот директор — да.

— Это он? — тихо спрашивает она.

— Да.

— Похож на нее?

— Не на нее. На отца. Копия.

— Тогда общайтесь. Только помните об уговоре. Поверьте, Ксения, вы не готовы принимать сейчас какое-либо решение.

Она закрывает за собой дверь, а я силком заставляю себя приблизиться.

— Привет, — говорю охрипшим голосом.

— Привет.

— Что ты рисуешь?

— Маму.

— О… красивая.

— У нее теплые руки.

Дима отставляет в сторону карандаш и смотрит на меня.

— А у вас теплые руки?

— Я не знаю. Сейчас да. А когда пришла с мороза, были очень холодные.

— Это не то, — серьезно отвечает мальчик. — Теплые руки — это когда прикасаешься, а человеку тепло. Даже если сама рука холодная. Понимаете?

— Наверное.

— Вы не подумайте, что я выпендриваюсь. Меня часто показывают. Как кто-нибудь приезжает, так сразу наряжают и выводят. Только никто не берет.

Господи, почему этот ребенок говорит о себе, как о собаке?

— Почему?

— Слишком большой. Психологи не рекомендуют, будет много проблем.

— А сам что думаешь?

Пожимает плечами.

— Я привык. Вы меня тоже не возьмете.

— Почему ты так думаешь?

— Я вас напугал. Что говорю правду и как взрослый. Нянечка всегда ругается.

— Нет. Не напугал. Просто… у вас здесь очень грустно. У меня есть дочка и однажды мне не разрешали с ней видеться… это место напоминает о тех днях.

— А если у вас есть дочка, то зачем вы смотрите детей?

— Я просто пообещала одной девушке, что обязательно кому-нибудь помогу. И хочу сдержать обещание. Но мне запретили о нем рассказывать, так что ты, пожалуйста, никому не говори, хорошо?

Дима долго смотрит на меня. Изучает, о чем-то думает, болтая ногой.

— Вы красивая.

— Спасибо.

Он вдруг протягивает руку и с интересом трогает прядь моих волос, выбившуюся из хвоста.

— На вишню похожи.

Владимир

Сейчас ебанет.

Слов других нет, я нутром чувствую, что скоро шарахнет по всем фронтам, потому что иначе не бывает. Не бывает, чтобы все было хорошо, обязательно в только-только складывающуюся жизнь влезет кто-то и все перевернет. Иногда это даже я сам.

На работе сосредоточиться не выходит, хотя на январских вообще сложно чем-то заниматься, народ еще в праздничных загулах и заниматься чем-то серьезно нет смысла. Обычно в это время я разгребаю накопившиеся мелочи, а сейчас смотрю всякую ерунду. Путевки к морю, недвижку, новые ресторанчики в центре. Оно как-то успокаивает. Еще бы кофе с чем-нибудь крепким и терпким, можно диван дома, Машку, возящуюся на полу с конструктором и Ксюху, ругающуюся на разбросанные детальки.

Домой хочу, в общем. Но сейчас дома никого. Вишня уехала домой, разбирать вещи, Машку Женя забрал на елку. Пустой холодный дом, в котором кофе — и тот кончился.

От ленты с привлекательными пляжными пейзажами меня отвлекает звонок.

— Папа?

— Узнал, богатым не буду.

— Какая трагедия.

— Не ерничай. Я по делу. Хочу отправить Настасью на море через месяц, врачи разрешили. Ей надо развеяться. Возьми ее с собой, а?

— Я, вроде, не собирался на море.

А сам кошусь на экран и почти готов искать в кабинете скрытую камеру.

— Да я так подумал, вы вроде с Ксюшей сошлись. Вывез бы ее куда-нибудь, девка натерпелась. И Настю…

— Ага, то есть ты хочешь навесить на Ксюху Машку, меня и еще и Настю. Вообще я наоборот думал отправить к вам ребенка и свалить с женой на море. А не всем табором туда припереться.

— Вовка, ты в кого сволота-то такая? — беззлобно бурчит отец.

— Ладно. Я поговорю с Ксюхой. Но обещать ничего не буду. И ты уверен, что Настя придет в восторг от поездки?

— Я уже ни в чем не уверен. Но что мне еще делать? Ей надо отвлекаться. Наверстывать упущенное, делать то, что не могла делать раньше. Поехать на море, съесть кучу сладкого, спать до обеда. Психолог, реабилитация, адаптация — у нее сплошные больницы теперь.

Я молчу, думая, что вряд ли Настя обрадуется морю, которое не сможет увидеть. А просить Вишню отогревать еще и мою сестру слишком уж нагло даже для меня. Но понятия не имею, как еще можно помочь Настьке. Если только переждать, пока ее отпустит, пока зверь внутри не перестанет выть от боли и не справедливости, не успокоится и позволит подойти.

— Поговорю.

— Тебя можно поздравить? С гордостью решил созданные собой же проблемы?

— Еще в процессе.

— Дом будешь продавать?

— Купи, а?

Отец смеется, а я слышу в трубке сигнал второй линии и, мельком глянув на номер, быстро прощаюсь:

— Все. Супружеский долг зовет.

— Ты в разводе.

— Ненадолго.

Ксюха вряд ли будет звонить с каким-нибудь обычным «купи кофе по дороге». Мне кажется, я сейчас услышу что-то вроде «Знаешь, я подумала, что нам не стоит съезжаться». Или «Олег сделал мне предложение, будешь свидетелем?».

— Привет. — Голос у нее очень странный, и я напрягаюсь еще сильнее.

— Привет. Ты уже дома?

— Нет, я… м-м-м… здесь возникли дела. Слушай, Вов… ты не сможешь попросить Женю отвезти Машу к дедушке на денек, а сам приехать за мной… ну в общем далеко.

— Ксюш, что случилось? У тебя голос, как будто ты увидела привидение.

— Нет… нет, все в порядке. Просто я разбирала бумаги отца, и нашла много неприятного. А потом все так получилось, я поехала кое-что проверить, и автобусы уже не ходят, налички нет, банкоматов тоже… в общем, я здесь сижу в кофейне, пью противный латте и очень хочу, чтобы ты ко мне приехал.

Меня не покидает ощущение, что Вишня врет. Так, как всегда делает: неумело, испуганно, поспешно. Что с ней случилось за несколько часов одиночества? Если бы хотела послать меня далеко, вряд ли просила бы приехать, если разбирала бумаги отца… одни боги ведают, что она могла там найти и в какое душевное состояние ее это привело.

— Конечно, сейчас приеду. А Машку зачем папе отдавать?

— Так… хочу с тобой серьезно поговорить и чтобы Маша всего этого не слышала.

Блядь. Бля-я-ядь. Хочется перевернуть стол и швырнуть телефон в окно, потому что ребенка не отсылают из дома, когда хотят сообщить о счастливом возвращении. И можно сделать вид, что мозгов совсем не осталось и подумать, будто Вишня хочет отметить возвращение бурной ночью, но на самом деле я в каждом ее слове вижу приговор.

Ну… справедливо. Я же говорил — ебанет. С грозой, громом, молнией, снесет нахрен крышу и оставит одни руины.

— Скидывай адрес.

Получаю смску и не верю своим глазам. Вопросов все больше, а уверенность, что это лишь попытка сбежать от меня навсегда, становится слабее. Что, черт подери, происходит? Спустя полчаса я снова несусь по знакомой трассе, как много месяцев назад, только сейчас во мне не кипит злость и болезненная решимость увлечь за собой в бездну всех, кто неосторожно очутился рядом.

Когда добираюсь на место, уже темнеет, хоть рабочий день еще даже не кончился. Городок, произведший на меня осенью впечатление унылого и серого места, затянутого в нищету, как путника в зыбучие пески, сейчас смотрится картинкой с новогодней открытки. Огромные хлопья снега летят откуда-то сверху, но за этим потоком даже не видно неба.

Кафе крошечное, но на удивление уютное, светлое. Небольшая витрина с пирожными, с пяток позиций в кофейной карте. И единственный посетитель, Ксюша, по виду которой ясно: что-то не так. Она меряет шагами помещение, перебирая тонкий жемчужный браслет. Кажется, что скоро она дойдет до той точки, когда не рассчитает силу — и крошечные бусинки градом покатятся по полу.

— Ксюш, что случилось? — спрашиваю я, входя в кофейню и сбрасывая куртку.

Вишня сначала бросается ко мне, потом останавливается. Смотрит большими испуганными глазами, закусывает губу. Отворачивается, поворачивается и, чтобы прекратить это буйство невроза, я сжимаю ее в объятиях. Заодно вдыхаю запах, греюсь рядом с ней и считаю секунды до начала разговора, который вряд ли мне понравится.

— Ты замерзла? Дрожишь.

— Нет. Не обращай внимания. Садись. Хочешь кофе?

— Сколько ты его выпила? — Я смотрю на стопку бумажных стаканчиков и начинаю понимать, от чего ее так колотит. — Тебе вообще можно кофе в таком количестве?

— Это сейчас неважно. Вов… я даже не знаю, как тебе сказать. Сядь, пожалуйста.

Нет, если бы она хотела меня бросить, вряд ли бы так переживала за мое душевное состояние. А ведь перед всем этим она разбирала бумаги отца. Блядь, он даже с того света лезет в мою жизнь.

— Я просматривала бумаги папы и кое-что нашла. То, что он прятал. Кое-что о Даше, точнее ее письмо, неведомо каким образом попавшее к нему. Оно адресовано тебе… точнее, нам с тобой.

— Письмо. — Я молчу, прислушиваясь, переваривая новость.

Что ж, писем было много. Некоторые из них можно было отдать на кафедру психиатрии в качестве пособия по параноидальному бреду, или какие у них там диагнозы. Какие еще гадости прочитала там Вишня?

— Я все думала… — тихо говорит она. — Что ты ошибался в моем отце. Что ненавидел его просто потому что так получилось, семьи решили нашу судьбу, а ты расстался с Дашей. Что он не убивал ее, что ты просто назначил удобного врага. Искала доказательства этому, потому что выбор между тобой и ним невыносим. Отчасти потому что выбирать дочернюю любовь к убийце — не для меня. Мне было бы проще, если бы ты все придумал.

— Не придумал?

— Нет. Не додумал — так точнее. Мне кажется, я не знаю человека, который был моим папой.

Я притягиваю ее к себе, кутаю в куртку, потому что больше не могу смотреть, как она дрожит.

— Мы с ним во многом похожи. Я тоже готов уничтожить всякого, кто встанет на моем пути и одновременно не представляю себе жизнь без Машки. Он тебя любил. А в один момент заигрался, посмотрел в бездну — и сделал шаг. Тот самый, от которого ты меня удерживала последние полгода ценой собственной жизни.

— Вот. Возьми, ты тоже должен прочесть.

У меня в руках смятый старый конверт, а внутри — очередное пыточное орудие.

— Я могу не читать, если ты не хочешь. Ксюш, я не хочу и не буду возвращаться к Даше даже в мыслях, потому что это убьет меня, это как страшный, постоянно повторяющийся, сон. Мне не нужна светлая грусть о ней, потому что все чувства, которые были, умерли вместе с ее разумом. Я не горжусь тем, во что превратился после ее смерти, просто было очень больно. Иррационально больно, это сложно объяснить.

— Читай, Володь. Дело не в Даше. Просто читай.

И такая решимость в ее глазах, что приходится развернуть письмо и вновь взглянуть на знакомый почерк, который изводил меня годами. Угрозы, обвинения, оскорбления… так странно видеть «родной и любимый» после мертвой собаки на пороге дома, где обычно играет моя дочь.

В голове звучит ее голос. Вторит буквам, словно хочет донести смысл того, что я читаю. Но получается все равно хреново.

— Бред, — наконец я откладываю письмо.

— Ты знаешь, что нет.

— Ксюш, бред воспаленного мозга. Она была больна. Я несколько раз пытался положить ее в больницу, она бредила, она психовала. И все это выдумала.

— Не выдумала. Я его нашла.

— Кого?

— Диму. Ребенка… ее… вашего. Твоего. Он в детском доме здесь, неподалеку. Ему почти семь. Я с ним разговаривала… просто поболтала. Он на тебя похож…

— Стоп! — Я поднимаю руку, не в силах больше это слушать. — Давай поедем домой и там поговорим, ладно?

Вишня вдруг вцепляется в мою руку и смотрит большими глазами, прямо в душу, выковыривая из самых темных уголков оставшиеся чувства, которые — я раньше думал — атрофировались к чертям собачьим.

— Вов, не оставляй его здесь! Пожалуйста!

— Ксюха, ты серьезно? Ты с ума сошла? Что значит не оставлять его здесь? Как ты вообще нашла, с чего ты решила, что это мой ребенок?

— По фото. Папа следил за Дашей, засек ее возле детского дома и понял, что она разыскала Диму. В тот день она исчезла, в той же одежде! Там есть мальчик Дима Иванов, он на тебя похож!

— Так. Спокойно. Ксюш, он умер. В реанимации, сразу после родов. Недоношенный слабый ребенок неадекватной девицы, которая неизвестно, что делала со своим организмом. Нет никакого Димы, Даша принимала желаемое за действительное и заставила поверить тебя.

— Ты видел тело? Тебе показали мертвого ребенка?

Я уже не могу отличать фантазии от того, что происходило в реальности. Кошмары слились с воспоминаниями.

— Нет. Не показали.

— Тогда почему ты не хочешь мне поверить? Взгляни на него!

— Ксюш… послушай. Я тебе поверю. Я сделаю тест. Но сейчас я за тебя волнуюсь. Тебе плохо.

— Мне не плохо, Вова! Я хочу забрать оттуда ребенка, я хочу сделать хоть что-то хорошее! Ты же можешь? Можешь? У тебя есть связи, у твоего отца есть выход на губернатора, я не знаю…

— На Дональда Трампа, блядь, Ксюша! — рычу я и Вишня отодвигается. — Что ты несешь?! Что значит «забрать ребенка»? Это же не кошечка и не собачка! Его нельзя взять в дом с улицы, постелить коврик и ждать, что он будет вилять хвостом.

— Я знаю, я читала…

— Да что ты там прочитала, — отмахиваюсь я.

— Что это непросто, что будут проблемы, что нужно пройти школу приемных родителей, что будет адаптация, я все это читала, пока тебя ждала, Вова, но мы не можем его бросить!

— Это в любом случае не твоя проблема. Ты уже давно переплатила вселенной по кредиту отца. Необязательно наступать себе на горло и считать себя виноватой. Он был мудаком, а не ты.

— Никольский, — неожиданно зло говорит Ксюха, — мир не крутится вокруг тебя, ясно? Причем здесь чья-то вина? Ребенок остался один! Семь лет жил, ничего не зная о родителях, потому что мой отец играл в бога и Ларису, блядь, Гузееву!

Она испуганно умолкает и прижимает руку к губам.

— Ого. Я не знаю, что сказать.

— Значит, так. Давай по порядку. Я не виновата в том, что у вас с Дашей не сложилось. Я не заслужила быть твоим врагом номер один, отлученным от ребенка. Я признаю, что в годы брака игнорировала твое… м-м-м… душевное состояние, ровно как и ты игнорировал мое. Мы друг друга не понимали и не хотели, в этом виноваты оба. Я не знала, что творит отец, а если бы знала, то пресекла, но ты не дал мне шанса узнать. Я сожалею, что сделала тебе больно тем, что сказала о Даше и я не считаю, что она заслуживала смерти. Мне жаль, что ты почти семь лет оплакивал сына. Так?

— Так. И?

— Ты признаешь, что перегнул палку, ненавидя меня. Признаешь, что я неплохая мать. И просишь меня вернуться. Так?

— Нет.

Она сбивается и удивленно на меня смотрит.

— Я признаю, что зря вообще взял эту палку. Я бы не сделал тебе ничего, если бы сейчас мог вернуться в прошлое. Это… странное чувство. Ты растишь в себе ненависть, накручиваешь себя, доводишь. Потому что так проще, чем переживать, проще найти виновника, чем отыскать его в себе. Я… был у одного парня после того, как ты сбежала тогда, узнав о Даше. Он спросил, что у меня случилось, я сказал, что ненавижу бывшую жену. А он спросил: и все? Я добавил — а еще ненавижу бывшую девушку, которая уже мертва. И отца, за то, что он влез в мою жизнь. И твоего отца за то, что ее разрушил. Список получился здоровый, и психолог спросил, не кажется ли мне, что я ненавижу в первую очередь себя.

— Извините, мы закрываемся, — к нам подходит недовольная официантка.

Достаю из кармана две купюры и сую ей.

— Закроетесь на час позже.

— Принесу вам кофе, — девицу мигом уносит.

— Ты не «неплохая мать», ты единственная, которая нужна Машке. И я прошу тебя вернуться, потому что влюблен, потому что впервые в жизни чувствую не выматывающее желание, а то, что я кому-то нужен.

— Ты был нужен мне очень долго.

— Я знаю. Ксюш…

Прижимаю ее снова, носом утыкаюсь в висок и говорю очень тихо, чтобы любопытная девчонка за стойкой не слышала.

— Прости меня, девочка моя. Прости, я чуть не убил тебя.

Она всхлипывает, трется носом о мою шею, ласково, успокаивая. Внутри все расслабляется, почему-то мысль о ребенке пугает не так сильно, когда я знаю, что никуда уходить Вишня не собирается.

— Я хочу все исправить. Я не хочу платить по счетам отца, но я хочу исправить то, что он натворил, потому что сейчас мы имеем несчастного ребенка, у которого убили маму и отобрали папу. Так нельзя, я могу это исправить, так правильно.

— А что насчет тебя? Правильно, но невыносимо?

Качает головой, берет со стола салфетку и аккуратно вытирает слезы.

— Она попросила прощения. Я не хочу превращаться в человека, который живет злобой и ненавистью. Пусть ее на том свете судят, я пока здесь и я не переношу на ребенка отношение к его родительнице.

— Ты когда-нибудь расскажешь, что случилось у вас с Дашей? За что она просила прощения?

— Сейчас не лучшее время. Так ты сможешь сделать так, чтобы нам отдали Диму? Чтобы он отсюда уехал?

— Ксюх, ты не представляешь, во что ввязываешься…

— Ты хочешь, чтобы я вернулась? Вот мое условие. Если ты не хочешь принимать ребенка, я подниму его сама. Он это заслужил.

Я хочу, чтобы она вернулась. Только мне дико страшно, потому что мир переворачивается с ног на голову, все вокруг рушится, от прежней жизни остаются груды камней — и ничего больше.

Но у меня нет второго шанса на слабость. Я первый использовал с лихвой.