Глава девятнадцатая

Ксюша

Я навсегда запомню эти самые долгие четыре часа в моей жизни. Не знаю, кому и сколько заплатил Никольский, не хочу знать, кому он звонил и как отреагировал свекр, потому что без его помощи ничего бы не получилось. Я просто буду помнить, как директор вывела Диму, посмотрела на нас с опаской, поспешно попрощалась с мальчиком — и исчезла. Она боялась: нас, хмурого Вову, ослушаться приказа начальства и одновременно того, что случись что — ее первую посадят ко всем чертям.

Мне подумалось, что после, когда все кончится, нужно будет обязательно как-то помочь, хотя бы уломать Вовку профинансировать ремонт или что-то такое.

Потом мы мчались по трассе, и я сидела на заднем сидении вместе с ребенком, чтобы он не боялся. И чтобы не бояться самой, потому что осознание того, что я делала, накатило внезапно, обрушилось дикой паникой.

А еще запомню, как Вовка съехал на обочину, бросил мрачное «я покурить» — и вышел. Сквозь белую пелену снега я видела его силуэт, и сердце сжималось от жалости. Что ты натворил, папа? Зачем? Ради моего счастья? Ради иллюзии моей семьи, которая все равно развалилась, и собирать которую теперь приходится по кускам вместе с душой?

— Дим… ты посиди, ладно? Вот, возьми телефон, я тебе сейчас включу мультик. Какой ты любишь?

— Про роботов.

— Держи. Я на пять минуточек, ладно? Не бойся.

— Хорошо.

Я вылезаю из машины и по свежему снегу, проваливаясь по щиколотку, бреду к Никольскому. Он курит, глядя в какую-то точку на снегу. Курит нервно, словно специально отвернувшись от машины. Мне хочется что-нибудь ему сказать, но что можно сказать мужчине, на которого вдруг свалился «воскресший» ребенок?

— Ты в порядке? — спрашиваю я самое идиотское, что только могло прийти в голову.

— Не знаю.

— Мне тоже страшно. Но ты ведь знаешь, что так правильно.

— Я его похоронил. Он семь лет рос без меня. Зачем ему нужен отец?

Я подхожу поближе, потом, подумав, останавливаюсь почти вплотную и заглядываю в уставшие, бесконечно грустные глаза.

— Я впервые в жизни вижу мужчину, у которого такая сильная связь с детьми. У которого идеальное взаимопонимание с дочерью. И который так сильно тоскует по сыну, хотя видел его лишь однажды. Будет сложно. Но я тебе помогу, а ты поможешь мне. И у нас еще Машка, помнишь? Нам нужно сделать так, чтобы для нее это не стало очередным стрессом. И Дима будет осваиваться. И твое окружение сожрет нас без соуса и приборов.

— Ксюха, — невесело усмехается Вова, — психология — не твое.

— Не издевайся. Я тебе помогу.

Поднимаюсь на цыпочки, чтобы коснуться губами его носа. Почему носа, не знаю, просто милый жест. Да и неловко как-то целоваться на глазах у ребенка, а в том, что Димка смотрит на нас в окно машины, я не сомневаюсь.

— Все закончилось. Даша нашла покой. О моем отце мы забудем здесь и сейчас. Дима с нами и мы обязательно постараемся наверстать семь лет, и он обязательно поймет, зачем ему такой отец, как ты. Проведем Машку через эти перемены. Поможем Насте справиться со стрессом. Начнем все с начала. И все будет хорошо. Только поверь мне, пожалуйста. И не рычи больше, я никогда не хотела твоей боли.

— А я твоей хотел. Зачем тебе все это? Я не хочу, чтобы ты мучила себя потому что взяла вину отца.

— Понимаешь, когда-то давно жила маленькая девчонка, студентка, которая влюбилась в сына отцовского партнера по бизнесу. Потом была девушка, которая любила отца своего ребенка. Потом была девушка с вишневыми волосами, которая ненавидела тебя, а потом — ненавидела тебя любить. Теперь девочка выросла, девушка избавилась от наивности. А любить не перестала. Я не могу обещать, что забуду о том, что с нами было. Но через некоторое время хочу вспомнить что-нибудь очень хорошее.

Все же приподнимаюсь и целую, осторожно касаюсь ледяных твердых губ, которые нехотя оттаивают под моим дыханием. Мой снежный мальчик, измученный, измучивший меня, смотрит с надеждой, что его не бросят. Наверное, у меня такой же взгляд и — боги! — сколько у нас впереди. Сколько придется перешагнуть, стиснув зубы, сколько забыть, сколько пережить снова во сне.

Потом морщусь и высовываю язык, делая вид, что мне очень противно.

— Фу, Никольский, ты когда курить бросишь?!

Он смеется, бросает сигарету в сугроб, следом туда же летит и пачка.

— Все. Бросил.

Мы возвращаемся домой. Маша у дедушки, и он сокрушается, что не догадался раньше: Настя впервые с выписки из больницы вышла из комнаты, чтобы погулять с ней в саду. Дима отрубается, едва я готовлю ему комнату, я стараюсь не замечать его страх перед огромным домом, перед незнакомыми людьми, но не могу не думать о том, что мы поступили очень эгоистично. Хотя, скорее, я… вырвать ребенка из привычной среды, привезти в неизвестность. Хорошо хоть хватает ума не ждать благодарности.

— Ничего не бойся, — говорю я. — Отдыхай, завтра нужно будет делать кучу дел. Усыновление — непростая штука.

— А почему вы решили меня усыновить?

— Просто мне показалось, что с тобой интересно разговаривать. Я люблю поболтать. Уже очень поздно, закрывай глазки и спи, хорошо? Оставить тебе ночник?

Я откопала в кладовке старый Машкин ночник, не решилась даже на время забирать любимые вещи дочери. На это ума пока хватило, но как разруливать ситуацию дальше, я не имею ни малейшего понятия и совершенно малодушно надеюсь на Вовку.

— Смотри, это радионяня. Если тебе что-то понадобится — позови меня, и я услышу, приду. Хорошо? Где моя комната, я показала. Как проснешься, не стесняйся меня будить, разыщем завтрак.

— Хорошо.

— Тогда спокойной ночи.

— У вас теплые руки. Даже после мороза.

Пожалуй, так приятно меня никто не хвалил. И вот он уже спит, отключился мгновенно, уставший от перемен, а я смотрю на безмятежное детское лицо, ищу в нем черты Даши, слушаю себя и отчаянно пытаюсь найти ревность. Вот он, ребенок мужчины, которого я до безумия любила и люблю. Он теперь — часть моей жизни, я обещала помочь и быть рядом, обещала им обоим. А если я стану плохой мачехой? Если не смогу его полюбить? Если боль от поступка отца утихнет и на первый план выйдет та злость на Дашу, которая вырвала жестокую фразу? Я понятия не имею, как быть хорошей матерью!

— Ты не собираешься спать? — Я заглядываю в кабинет.

Сегодня мне очень хочется, чтобы Вова остался рядом.

— Не уверен. Не спится.

— Да, у меня тоже. Но хоть подремать. Адвокат приедет в девять?

— Да. Полагаю, приедет лысый, отец сказал — он волосы на себе рвет от наших выкрутасов.

— За те деньги, что вы ему платите во время простоя, можно пересадить себе волосы с кота.

— Ксюх… — Никольский смотрит на меня. — Ты хоть понимаешь, что у нас теперь двое детей? Что мы делать-то будем?

— Что-что. — Я фыркаю. — Предохраняться.

— Звучит очень заманчиво. Но сегодня, пожалуй, я пас.

— Боже! Я дождалась! Это исторический и, не побоюсь этого слова, истерический момент! Владимир Никольский отказался от секса.

— Не шуми, Вишня. Иди сюда, я тебе кое-что покажу. Иди-иди, давай, я не кусаюсь. Может, только поцелую, потому что я сегодня думал, что ты меня бросишь и чуть не свихнулся.

Подойдя, я с любопытством заглядываю в небольшую деревянную шкатулку. Дверца книжного шкафа открыта и первый ряд книг частично вынут на стол. Володя явно что-то искал, уж не шкатулку ли?

— Вот. — Он протягивает старое фото.

На нем — миловидная женщина средних лет. С какой-то удивительной теплотой во взгляде, хотя, возможно, это лишь иллюзия. Почему-то многие старые фото кажутся теплыми.

— Красивая. Добрая.

— Это моя бабушка. Она обожала меня. Единственный человек, который никогда ничего не требовал, а просто любил. Когда папа разбогател, мы продали ее старый дом и купили большой особняк в коттеджном поселке, но я все равно любил ездить к ней, пока учился. Когда я приезжал, она укладывала меня спать, а сама делала изумительные сырники с вареньем. Папа был готов покупать ей ящиками джемы, но она все равно делала его сама. Конечно, она не была деревенской бабушкой в прямом смысле, не гнушалась Карловыми Варами и путешествиями по Европе, но она была тем, кто вытащил меня из тоски по матери, кто не дал ревности между мной и Данькой выйти на уровень мировой войны.

— Как здорово, — улыбаюсь я.

Переворачиваю фото и читаю подпись — старые фото часто подписывали.

«Никольская Мария Сергеевна».

— Маша…

— Ну да. Я рассказывал Даше о бабушке. Она подумала, что было бы круто назвать дочку в ее честь. Это не о старой любви, Ксюх. Я не говорил тебе, не хотел делиться… и это вписывалось в образ сволочи, с которым я свыкся.

— Но твой отец… он же сказал мне о Маше, он же не мог не знать?!

— Старый интриган. Он надеялся, что ты раскрутишь историю с Иванченко.

— Вова… я тебя очень прошу. Пожалуйста! Попроси папу больше не спасать ничьи семьи, ладно?

— Хорошо. Ты сможешь мне поверить? В то, что я тебя не обижу?

— Я попробую. Только не ври мне больше… если не полюбишь — так и скажи. У нас теперь двое детей, мы не можем ошибаться.

А целоваться можем. И впервые за долгое время это поцелуй без сомнений и обязательств. Он просто целует, я — просто отвечаю, мне не нужно уходить, а он не борется с собой и окружающим миром. От всего этого целоваться до ужаса приятно, и я совсем не протестую, когда горячие руки расстегивают пуговички платья, проникают под плотную ткань и обхватывают грудь, а пальцы словно невзначай дразнят напрягшийся сосок.

— Ксюш… я передумал насчет «не сегодня».

Я уворачиваюсь от поцелуя, фыркаю, глядя на удивленное лицо Никольского и говорю:

— Идем в душ. Я замерзла. Что у тебя с отоплением?

— Маша пролила какую-то пену для ванн, и Женя открыл все окна. Идем. Душ мне нравится.

Вот он, семейный секс: меня бьет мелкая дрожь от предвкушения, пар от горячей воды в душевой скрывает очертания обнаженного идеального мужского тела, при взгляде на которое я испытываю непреодолимое желание прикоснуться. И в перерывах между весьма успешными попытками меня раздеть, пристраиваю радионяню на видное и слышимое место.

Струи воды стекают по лицу, я ничего не вижу несколько минут, пока не удается протереть глаза, и это очень необычные минуты. Когда все чувства обостряются, когда перед глазами нет картинки, и только дело дает представление о происходящем. Передает в мозг сигналы о прикосновениях, доносит хриплый шепот, в котором я не разбираю слов из-за шума воды и стука сердца.

— У нас с тобой столько всего впереди. Мы столько не пробовали… и я могу научить тебя таким интересным вещам…

— Например? — Я щурюсь от яркого света, мне хочется полумрака, но идти до выключателя влом.

— Игрушки… интересные отели…

Его рука скользит по талии на ягодицу, останавливаясь рядом с чувствительно набухшими складками.

— Некоторые способы…

А я цепляюсь за его татуировку, пальцем повторяю контуры узоров, прикасаюсь к разгоряченной коже, испытывая приятное удовлетворение от воздействия нехитрой ласки: зрачки Вовы почти черные, грудь тяжело вздымается.

— Почему она тебя так цепляет? — спрашивает он, имея в виду тату.

— Не знаю. Она тебе идет. И я тоже хочу.

— Размечталась.

— Только не такую… поменьше, чтобы в садике не засмеяли.

— Ксюха…

— Что, домашний тиран? — смеюсь я. — Будешь заставлять красить волосы в твой любимый цвет, запрещать пирсинг, тату и ботокс?

— Просто не хочу, чтобы тебе было больно.

Ком в горле мешает говорить, и я снова прячу лицо под горячими струями воды.

— Научи меня чему-нибудь, — наконец говорю, открывая глаза.

Мне хочется еще капельку власти. Самую малость, чтобы еще раз поймать удовольствие, которое зависит только от меня. Сейчас это кажется важным. Вообще дарить удовольствие тому, кто очень нужен — особое удовольствие, совершенно другое, нежели получать или подводить к черте друг друга одновременно.

Я бы не решилась на это, если бы Никольский так не смотрел. Если бы не вернулся ко мне. Почему-то кажется, что это именно он вернулся, потому что чудовище, которое топталось по моему сердцу осенью, это не тот человек в которого я влюбилась и не тот, которого люблю сейчас. И плевать на него, пусть остается в своей бездне, оставив нас в покое.

Мелкими поцелуями покрываю влажную кожу, черные узоры на ней, спускаюсь по груди к животу и ниже, опускаясь на колени.

— Не смотри на меня так, пожалуйста, — прошу, чувствуя, как заливаюсь краской.

Хорошо, что в душе можно списать румянец на горячий пар.

— Как?

— Как будто боишься, что я сейчас достану кетчуп и начну тебя пожевывать.

— Просто я так часто об этом фантазировал… что теперь боюсь услышать звук будильника. Ты не представляешь, как мне хотелось, чтобы ты коснулась языком…

Теперь у нас новая игра: я повторяю то, что он говорит, подводя к тому моменту, когда говорить уже не получится. На самом деле я делаю это впервые и ужасно нервничаю, но уже научилась ловить реакции и с каждой секундой обретаю уверенность. Мне нравятся пальцы в моих волосах, тяжелое дыхание, стекающая по спине вода.

Неожиданно Володя отстраняется, заставляет меня подняться и прижимает к стенке кабинки.

— Хватит для начала… я так не могу… ты меня убьешь.

— А мне понравилось… — тихо говорю я.

— Ксюша-а-а…

Он медленно проникает в меня, вжимая в запотевшее стекло, впивается в губы, забирая остатки дыхания.

— Я тебя так люблю… — шепчу уже где-то на краешке сознания, цепляясь за обнаженные плечи, чувствуя мощные толчки и приближение оргазма. — Ты не представляешь, как сильно.

— Не представляю. Вишня-я-а-а… я без тебя жить не хочу. Это какая-то одержимость. Я никогда такого не чувствовал.

Никогда… это слово впечатывается в мозг, а меня одновременно накрывает наслаждением. Вырывается протяжный стон, я всхлипываю, потому что телу никак не дадут успокоиться: прерывистые нарочито грубые ласки клитора сопровождаются новыми и новыми спазмами, внизу живота разливается тепло. Мы снова забыли о предохранении, и это уже даже не пугает.

Наверное, именно сейчас до меня доходит: я действительно вернулась. Готова делить с этим мужчиной постель, дом, жизнь, душу. Готова всматриваться в его глаза, боясь снова услышать «мне плохо», которое так долго предпочитала не замечать. А в ответ меня встречает не раздражение, а что-то, чего раньше в глубине темных глаз не было. Очень похожее на любовь, но я боюсь о ней думать. Не сейчас… не когда жизнь переворачивается с ног на голову.

Потом мы валяемся в постели. Я не уложила и не высушила волосы, наутро встану в образе Бабы-Яги, а Вовка словно нарочно перебирает пряди, добавляя прическе беспорядка. У меня нет никаких вещей, я так и не забрала ничего из дома, поэтому лежу в его рубашке. Окутанная родным знакомым запахом.

— Поспи немного. Завтра много дел.

— Я съезжу с утра к Маше и Настюшке. Проведаю, как они, заодно поговорю с Машей и постараюсь ее подготовить.

— Поговори с Женей. Он хороший детский психолог, подскажет что-нибудь.

— Хорошо.

Сквозь сон, проваливаясь в сладкую дремоту, я слышу голос Вовы:

— Ксюш… выйдешь за меня? Второй раз?

— Нет.

— Нет?

— Прости. Пойми меня, пожалуйста. Я только что решила к тебе вернуться, у нас появился взрослый ребенок, которого все считали мертвым, впереди куча проблем, школа, Машкина реакция. Я ведь даже не знаю, полюбит ли он меня… смогу ли стать ему мамой. Дай мне немного продышаться. Я пока не готова к новому штампу, я…

Поднимаю голову, смотрю на бывшего-будущего мужа и все же решаюсь признаться:

— Я не выдержу, если придется пройти через это еще раз. Дай мне чуть-чуть времени, чтобы успокоиться. Я люблю тебя, Машеньку очень люблю, Димку полюблю, чего бы это не стоило, просто оставь мне крошечную свободу. Однажды я решусь.

— Тебе не придется проходить все снова. Я решу эту проблему.

— Как? — хмурюсь.

— Потом увидишь. Все. Спать.

Я получаю — прямо, как Маша — короткий поцелуй в лоб, сверху меня накрывают теплым одеялом. И сон приходит мгновенно, я отключаюсь, едва закрываю глаза. А когда через несколько часов просыпаюсь от жажды, то не вижу рядом Вову и, проходя мимо комнаты, куда мы положили Диму, замираю, увидев темную фигуру Никольского.

Он стоит у постели, смотрит на спящего мальчика, и я бы все отдала, чтобы увидеть его лицо, заглянуть в глаза, но нутром чувствую, что не стоит. Есть вещи, которые нужно переживать в одиночестве. Мне только предстоит узнать и полюбить нового мальчика в нашей настрадавшейся семье, а Вова его уже любил. Не так-то просто осознать, что в жизни снова появился близкий человек. Хоть муж, хоть жена, хоть ребенок.

Я возвращаюсь в постель, прихватив бутылку воды, жадно пью и листаю фотки в смартфоне. Среди них есть те, что Женя снимал на утреннике у Маши. Одну их них обязательно распечатаю и поставлю в ряд рамок на камине, что остались нетронутыми даже после развода.

Это последнее фото семьи Никольских в старом составе.

***

Утром я снова просыпаюсь одна, но из приоткрытой двери доносятся звуки телевизора в гостиной. Сумасшедшие недели начинаются! Сейчас мне нужно принять душ, одеться, спуститься вниз и попробовать приготовить завтрак, потому что экономка еще не вышла на работу, а Вова вряд ли заморочился чем-то кулинарным. Интересно, ребенок уже проснулся? Пытаюсь прислушаться к звукам, чтобы определить, что там внизу смотрят, но это безнадежное дело.

Потом поеду к Маше. Нужно рассказать ей о Диме, как-то постараться ее не шокировать. Потом встреча с адвокатом, который будет заниматься всякими юридическими проволочками. Потом придется поехать с Димой по магазинам и купить хотя бы минимальный набор одежды, ибо ту, что собрали наспех в интернате, носить уже нет смысла. А еще ведь надо признаться мальчику, что Вова — его настоящий отец. Правда, это будет уже после теста ДНК… на всякий случай. Тест поможет в суде, если вдруг необходимость возникнет, а еще Вова явно не очень верит Даше. Впрочем, любому, кто сравнит фото Димы и маленького Никольского станет ясно, что конкретно в этом случае винить Иванченко не в чем.

Еще было бы неплохо поработать, потому что меня еще никто не выгонял, и при этом не сдохнуть вечером под елкой. Дурдом!

Снова приходится надеть рубашку Вовы, потому что я как Дима: нормальной одежды нет, свою не забрала. Хотя мне даже идет, я специально выбираю вишневенькую, чтобы получился «тотал лук». Ну… хотя бы сверху.

Внизу застаю интересную картину и замираю, прислушиваясь. Вова и Дима сидят по разные стороны стола, как на переговорах. Ребенок с аппетитом уплетает сырники с джемом, Никольский пьет кофе и задумчиво смотрит на сына. Типично по-мужски изучают друг друга, присматриваются и ведут потрясающий по своей лаконичности диалог.

— А Ксюша кто? Твоя жена?

— Да. А Маша — дочка. Значит, будет твоя младшая сестра.

— А Женя?

— Это няня… нянь… в общем, человек, который присматривает за детьми, пока мы с мамой работаем. Возит их в садик и школу, гуляет с ними и проводит время. Тебе понравится Женя.

— Мне нравится Ксюша.

— Мне тоже.

Не хочу дальше подслушивать, выхожу из-за елки.

— Привет. Только не говори, что ты приготовил с утра сырники.

— Не скажу. Я их заказал, — усмехается Вова. — Но жрать вообще нечего было. Мы проснулись — а в холодильнике только бутылка водки.

— Выкинь ее перед приходом из опеки. Иначе нам не только второго ребенка не разрешат, но и первого отберут.

Впрочем, моя нервозность несколько иррациональна. Вова не сомневается в успехе предприятия, с влиянием его семьи нельзя не считаться. Но мне положено паниковать по статусу и воспитанию. Очень не хочется лишать Диму надежды, когда уже пообещала ему целый новый мир.

— Садись, я на тебя тоже заказал. Вообще я заказал не только на тебя, но и еще человек на десять… так, кнопочка случайно нажалась.

— Вот и хорошо, возьму к Настьке и Машке, они обрадуются. Я поеду сейчас, пока нет пробок, чтобы успеть до прихода адвоката. Вы справитесь без меня?

Они дружно кивают, такие серьезные, как будто я выдала шпионское задание.

— Ну, ладно. Дим, вечером поедем в магазин. Тебе нужна зимняя куртка, нормальные ботинки. И у нас совсем нет игрушек для мальчиков, подумай, что тебе хотелось бы, во что любишь играть.

— Мне ничего не нужно, — огорошивает меня ребенок.

Мы с Вовой растерянно переглядываемся. Нас готовили немного к другому. К адаптации, к агрессии, ко всяким ужасам вроде воровства, попыток побега, манипулированию, да чего я только не начиталась.

— Почему? — спрашиваю я.

Дима мнется, переводит взгляд с меня на Вову, но, видимо, не может придумать, что соврать.

— Валентина Сергеевна сказала, что если я буду выпрашивать подарки, меня вернут домой.

— У вас там Людмила Михайловна случайно не работает? — бурчит Вова.

— Дим, мы тебя не вернем домой, даже если ты будешь что-то просить. Мы не можем тебе купить все, что захочешь, но постараемся выбрать интересные игрушки. К тому же папа… кхм… Вова тоже наверняка мечтает поиграть с радиоуправляемым вертолетом. Я прямо вижу это в его глазах.

— Купи вертоле-е-ет, — кривляется Никольский.

У меня сейчас взорвется голова. Пережить бы первую неделю…

— Я скажу Виктору, чтобы тебя отвез.

Виктор — один из тех водителей и охранников, с которыми мне комфортно. Он новенький, работает всего несколько месяцев, для него я — Ксения, мама Маши, которая часто приезжает, всегда приветлива и которую не обсуждают за спиной в качестве бывшей хозяина. На самом деле Вова сменил почти всю охрану, оставив только начальников, и мне очень стыдно, но я этому рада.

Пока выезжаем из поселка и несемся по трассе к городу, я пытаюсь написать Верке, хотя бы кратко рассказать о том, что у меня происходит. А еще ответить Олегу, который уехал, как только я позвонила Вове, и теперь интересуется, все ли в порядке. Пытаюсь, потому что сеть почти не ловит, и сообщение раз за разом краснеет предупреждающим сигналом «ошибка отправки».

— Вить, а что с инетом? — спрашиваю я.

Виктор молчит. Я смотрю в окно, по ощущениям уже должен показаться город, но впереди только трасса, а по бокам заснеженный лес. Тревога внутри нарастает, это уже не звоночек, это набат.

— Виктор, что происходит?

Я пытаюсь набрать Вову дрожащими руками, но сети нет совсем.

— Остановись немедленно!

— Спокойнее, Ксения Валентиновна. Мы почти приехали.

Да нет, мы, похоже, приплыли. Я во всяком случае точно. Одно радует: что бы сейчас ни случилось, дети не со мной. Машка под надежной защитой свекра, а Димка у отца и хрен он позволит что-то им сделать.

С трассы мы съезжаем на узенькую дорогу, ведущую в лес. Я пытаюсь подергать ручки на дверях, но, конечно, безуспешно. В зеркало заднего вида Виктор внимательно наблюдает за мной, хотя что я могу сделать в машине? И окно-то разбить не получится.

Вскоре мы оказываемся на большом пустыре. В кустах виднеется покореженный знак с зачеркнутым названием какой-то деревушки, как и когда он сюда попал, совершенно неясно. Вокруг нетронутые пышные белоснежные сугробы. И еще одна машина, возле которой стоит призрак.

Он должен быть мертв, я почти поверила в это, окунувшись в пучину собственных проблем. Но сейчас именно Константин Царев тепло улыбается мне, словно не силой заставил сюда приехать, а встретил на оживленной улочке.

— Прошу. — Виктор открывает передо мной дверь.

Я дарю ему максимум презрения во взгляде и неуклюже вываливаюсь в сугроб. Короткая надежда на то, что вне машины, где явно работает какая-то глушилка, связь восстановится, тут же умирает: водитель обыскивает все мои карманы и бросает телефон обратно в машину.

— Ксения Валентиновна, — Царев раскидывает руки в стороны, будто реально думает, что я кинусь обниматься, — как же я рад снова вас видеть.

— А я думала, вы погибли.

— Слухи о моей смерти сильно преувеличены, — довольно смеется он. — Хотя, признаюсь честно, было непросто.

— И что вы хотите от меня?

— Даже не знаю… может, объяснений? Ксения, я думал, мы с вами в одной лодке, а вы так нехорошо поступили.

— О чем вы?

— Да бросьте, мы оба с вами знаем, что вы записали наш разговор, слили его Никольскому-старшему, из-за чего он конкретно так взял меня за яйца. Вы всерьез полагали, что вам сойдет это с рук?

Молчу. Что здесь можно вообще сказать? Я знала, на что шла, со временем страх притупился, но похожие последствия появлялись в мыслях.

— Вы меня разочаровали, Ксения. Очень разочаровали. Но я уже говорил, у меня у самого двое дочерей. Я могу вас понять. Правда могу. Вы молодая, влюбленная девушка. Мать. Не так-то просто отказаться от мужа, да и жестокость в определенной мере может заводить… я все понимаю. Поэтому дам вам шанс. Вот.

Он протягивает телефон.

— Позвоните, пожалуйста, Владимиру и попросите приехать. Одного, без охраны. Скажите… м-м-м… что приготовили ему сюрприз. Влюбленный мужчина не упустит шанс поиграть с возлюбленной.

— Он не приедет. Дома ребенок, он не бросит его.

— Ребенок?

Царев удивлен. Виктор вчера не дежурил, а значит, о Димке не знает. Может, не стоило говорить? Черт, как страшно и не столько за себя, сколько за них с Вовкой. А если еще кто-нибудь из охраны работает на Царева?

— Хорошо. Тогда будьте так любезны, сообщите на пост охраны поселка, что мы подъедем. Внесите машинку в список приглашенных гостей.

Мороз пробирает все тело и не только из-за сугробов вокруг. Царев показательно вежлив, но то, что он готов ехать в поселок через КПП говорит о том, что у него окончательно поехала крыша на почве мести. Он не просто хочет избавиться от конкурента, он хочет отомстить Борису Васильевичу за то, что он его обыграл… с моей помощью.

И так же отчетливо я понимаю: как только позвоню и внесу в список номера машины Царева, останусь здесь навечно. Никто не повезет меня домой, рискуя спалиться, но и оставить здесь живой не вариант. Я бы не оставила.

От этого понимания горько и обидно. Я только прикоснулась к жизни, о которой мечтала. Почувствовала себя любимой и желанной. Исправила ошибки отца, вернула Володе сердце, мечтала о том, как полюблю Димку, как у меня будет большая семья с кучей детей и собак.

— Ну, Ксения, плакать совершенно незачем. Позвоните — и все. Ничего сложного.

— Нет, — отрезаю я.

— Что, простите?

Царев или удивлен, или делает вид. Мне приходится собрать в кулак оставшуюся волю, потому что я не хочу реветь у него в ногах.

— Я не буду никому звонить.

— Ты вообще соображаешь, что я с тобой сейчас сделаю? Ты думай, с кем разговариваешь, шлюха малолетняя.

Щеку обжигает хлесткая пощечина. По замыслу Царева она должна меня испугать, но почему-то придает решимости.

— Звони, я сказал!

— Не. Буду. Я. Никому. Звонить.

— Шеф, я бы не рисковал, — говорит Виктор. — Сдаст нас нахуй всех. И так

— Ладно.

Царев смотрит с холодным отвращением. И без того некрасивое лицо искажает гримаса злости.

— Ладно. Не думай, что я не доберусь до твоего ебаря. Так или иначе пулю промеж глаз ему пущу. Хотел ебнуть его лично, ну да ладно, Витек сам разберется. И с муженьком твоим, и с его выродками. Виктор…

Секунда. Вторая. Удар сердца — и новый порыв ледяного ветра.

— Заканчивай с ней и поехали. Только не здесь, чтоб никаких следов на машинах.

Меня охватывает оцепенение, когда Виктор вцепляется своими огромными пальцами в мою руку и почти силком тащит в сторону от машин, к лесу. Я не могу идти, и не хочу ему помогать. Только каким же ярким кажется мир! И снег, хрустящий под ногами. И воздух, свежий, какого не встретишь в городе.

Только бы Вовка что-то понял! И Виктор не успел ничего сделать ему и детям… как же хорошо, что Машка у дедушки, но как же несправедливо, если Димка пострадает из-за нас. И как же жалко, что я не попрощалась с Машкой. Отослала ее по телефону, сбежала решать проблемы.

Зато узнала, как Володя умеет любить. Пожалуй, это все равно того стоило.

Несильный толчок в спину заставляет опуститься на колени. Стискиваю зубы, не хочу издавать ни звука, нахожусь в какой-то странной прострации, в которой не существует ничего, кроме гулких сильных ударов сердца. Оно словно отчаянно пытается успеть выработать ресурс за несколько отведенных секунд.

В затылок упирается что-то твердое и холодное. Мне вдруг кажется, что это не я стою на коленях посреди зимнего леса с пистолетом у затылка, а Даша. И за спиной не человек Царева, а мой собственный отец.

Я не хочу платить жизнью по чужим счетам, но, кажется, придется.

Закрываю глаза. Еще несколько ударов — и я слышу выстрел, он оглушает, но… не убивает. Я больше не чувствую у головы дуло пистолета, пытаюсь подняться и обернуться, но ничего толком не понимаю. На пустыре какая-то суматоха, словно из ниоткуда появляется еще одна машина. Царев прячется за массивной бронированной дверью, а ко мне спешит какой-то мужчина в черном, хотя он скорее парень — выглядит очень молодо.

— Быстро! — говорит он мне. — Идем!

Поднимает на ноги и тянет в сторону, к лесу, где можно укрыться от выстрелов и хаоса. Я ищу глазами Вовку, но не могу рассмотреть ни одну из черных фигур. Кроме той, что несется к нам, поднимая руку с оружием.

Парень толкает меня в сторону, прямо на ствол поваленного наполовину промерзшего дерева. От удара из глаз сыплются искры, а пространство вновь наполняется звуками выстрелов и руганью. Потом все стихает. Я лежу на земле, прислушиваясь к дыханию, тело отказывается подчиняться, и мир кружится, словно меня усадили на карусель и хорошенько подтолкнули.

— Леха, ну ты нахрена мне жену в дерево-то кинул, блядь?! — слышу я.

— Да я чет эта… не заметил как-то… да Владимир Борисыч, ну там не до сосны было!

— Ксюх…

Меня кто-то поднимает, ставит на ноги — и кружиться все вокруг прекращает.

— Ты как? Больно? Бля, Леха…

— Это не он, — с трудом говорю я, имея в виду ссадину на скуле.

— Ксюха, дурочка ты моя, ну как ты с Царевым-то связалась?

Я всхлипываю, прижимаюсь к груди мужа, и накрывает истерикой. Слез нет, наверное, замерзли, просто очень сильно трясет и тошнит. Я верчу головой, пытаясь рассмотреть тех, кто снует по поляне и натыкаюсь на пустой стеклянный взгляд Царева и кровь на лбу…

— Тихо, — Вова отворачивает меня от машин, — не надо туда смотреть. Ксюшка… ну ведь в последнюю минуту же!

— Как ты меня нашел?

— Я слежу за всеми машинами. Увидел, что вы свернули не туда, и вместе с парнями поехал следом.

— Вов… — поднимаю голову. — Я тебе должна кое-что сказать… Царев ко мне приходил, когда мы с тобой… ну, когда я виделась с Машей по пятницам. Предлагал подставить тебя и взамен получить опеку над Машей. Я слила его твоему отцу, думала, он погиб, а он…

Вовка ругается сквозь зубы, и руки за моей спиной сжимаются крепче.

— С отцом я сам поговорю.

— Знаешь… я теперь знаю, что она чувствовала. Когда ее убили. О чем думала, знаю. Только ей не предлагали позвонить и тебя предать… просто убили, чтобы мне жилось получше.

— Он предлагал тебе позвонить? Ксюша! Ну почему ты не послушалась?! Почему не позвонила? А если бы я не следил за машиной? Ты соображаешь, что могло бы случиться?! Где твоя логика вообще?!

— Ты у меня спрашиваешь про логику? — Я нервно смеюсь, то ли от шока, то ли от облегчения. — Я так испугалась, Вовка, ты не представляешь.

— Хорошо, что на этот раз я успел.

Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, забыться в накатывающей теплоте, в аромате знакомого парфюма, почувствовать удивительно реальное и будоражащее ощущение губ. И вдруг замечаю, как Никольский морщится от боли, а потом вижу на своей белой шубе красные следы.

— Вова! У тебя кровь! — ахаю я.

— Царапина, — сквозь зубы говорит он.

Но затем пошатывается и тихо стонет.

— Вызовите врача! — кричу я.

Леша тупо смотрит на меня, не понимая, что делать.

— Да позвони ты хоть кому-нибудь! — почти рычу и, наконец, парень выходит из ступора.

Дальнейшие события смешиваются в одно огромное и очень смутное воспоминание. Вот мы идем к машине, потому что вызывать скорую на поляну с трупами нельзя. Вот я всматриваюсь в бледное лицо мужа и умоляю всех богов, которые только существуют на свете, чтобы с ним все было в порядке. Смотрю на пропитавшуюся кровью рубашку, и меня трясет от ужаса и осознания, что вот сейчас, в этот момент, я могу его потерять.

В голове бьется эгоистичная и страшная мысль: самой умирать проще. Все кончается в один миг и нет всепоглощающего страха остаться одной. Как же сильно я люблю его! Неужели не имею право на счастливый конец?

Потом помню скорую, мигалку, вой сирен и укол в вену, после которого отключаюсь почти мгновенно. Перед тем, как заснуть, думаю: а вдруг мне все это приснилось? И сейчас я проснусь в больнице провинциального городка, после того, как скорая увезла меня без сознания отеля. И не было никакой любви, не существовало ни Димки, ни Царева.

Да шло бы оно все к черту. Закрываю глаза и с облегчением проваливаюсь во тьму.