Глава двадцатая

Ксюша

Когда просыпаюсь и вижу Олега, то с визгом сажусь на постели. Он делает круглые глаза и на всякий случай отсаживается подальше.

— Ксюха… я сейчас задам непрофессиональный вопрос, показывающий всю мою некомпетентность. Ты чего орешь?

Оглядываюсь, тяжело дыша, и отпускает: вокруг — стены больничной палаты частного медцентра. Букет цветов на тумбочке, стакан с водой, большой телевизор напротив койки, пульт управления, кнопка вызова медсестры. Я не в прошлом, я просто загремела в больницу.

— Что со мной?

— Ничего, просто нервный срыв. Ты проспала сутки под лекарствами, я пришел на осмотр.

Сердце стучит и с каждым ударом восстанавливает воспоминания. Удар — Димка. Удар — Царев посреди леса. Удар — Вовка обнимает меня. Удар — кровь на шубе, на руках, на рубашке и сидении машины…

— Что с ним? Он жив?

— Жив. Ничего с ним не будет, жизненно важные органы не задеты. Потерял крови, очень надеюсь, что еще и корону где-нибудь забыл. А ты давай-ка, подползай — и будем осматриваться. Руку дай. Что болит?

Прислушиваюсь к ощущениям.

— Челюсть. Голова. Нога.

— Челюсть — ушиб, голова — сотряс, нога — растяжение. Пульс повышенный, давление в норме. Так-с, Никольская Ксения Валентиновна. Сейчас придет медсестра и возьмет кровь. Не пить!

Я послушно ставлю на тумбочку стакан, за который уже ухватилась.

— Не есть. Сдать кровь и все, что велит медсестра. И еще вот тебе список всяких обследований. Узи, экг, эхокг, мрт шейного отдела, консультации окулиста, невролога, вертебролога, лора…

— Лора-то зачем?

— А мне не нравится, как ты носом дышишь. У тебя перегородка нормальная?

— Олег, я здорова! Ну… то есть, немного помята, но полежу день-два — и все пройдет! Мне надо домой!

— Размечталась, твой свекр сказал, чтобы тебя обследовали от и до. Так что дня три у нас пролежишь, а то и до понедельника.

— Ты перешел на сторону зла!

— Я перешел на сторону бабла! — фыркает врач. — Все, лежи и жди анализов, потом принесут завтрак. Я, если что, в ординаторской. Чай, кстати, тоже есть и уже не такой паршивый, как раньше.

— Олег, у меня дети! Мне нельзя лежать в больнице!

— Меня заверили, что дети в порядке и…

Олег хмурится, а затем лезет в смартфон и что-то там читает.

— Во, дети с какими-то Женей и Марьиванной.

— Капец!

— К тому же твой козел этажом ниже, в хирургии. Сможете задорно ковылять по коридорам, могу похлопотать, чтобы вам выдали один костыль на двоих — будете ковылять романтично.

Я обиженно лезу под одеяло.

— Злой врач!

— Я?! Я святой человек! А будешь обзываться, я тебе ФГДС назначу. По части гастроэнтерологии у меня тоже вопросы.

Кидаю в него подушкой, хотя на самом деле не так уж и злюсь. Мне совершенно точно необходима передышка, и раз дети в надежных руках (вот хитрая скотина, Борис Васильевич, и Марьиванну к делу подключил), можно хоть немного перевести дух. А еще здесь дают успокоительные на ночь и, быть может, кошмары о пережитом в лесу не будут мучить.

— Можно мне будет к нему сходить?

— Можно. Но только после того, как все сдашь.

Это «все» растягивается на целый день. Сначала из меня выкачивают добрые пол литра крови, потом милостиво кормят завтраком, потом гоняют то на узи, то на экг. После обеда приходит невролог и назначает еще какие-то тесты. Я возвращаюсь в отделение уже вечером, пропустив ужин и в надежде добыть что-нибудь съестное у Олега, если он дежурит. Или, на худой конец, позвонить кому-нибудь и попросить привезти денег, чтобы спуститься к больничным автоматам за шоколадкой.

В холле отделения темно, единственный источник света — коридор, но он слишком далеко, чтобы я рассмотрела что-то. Я ежусь от причудливых очертаний огромных фикусов в кадках, когда чувствую, как чьи-то руки обхватывают талию. От того, чтобы закричать, удерживает банальный страх: я впадаю в оцепенение и снова превращаюсь в девятнадцатилетнюю студентку, отбивающуюся от амбала в темной раздевалке спортзала.

— Нет! — вырывается у меня отчаянный вопль протеста.

— Ксюха! — стонет некто голосом Вовы, когда я делаю попытку вырваться.

— Вова! Ты с ума сошел?! У тебя зубы лишние?

— Черт, Ксюха, я думал, ты меня увидела.

— Ага, я же по больнице с прибором ночного видения хожу! Ты напугал меня до полусмерти!

Потом, справившись с дыханием и немного привыкнув к темноте, осматриваю его на предмет повреждений, и видимых травм не нахожу. Только повязка отчетливо виднеется под облегающей футболкой.

— Как ты?

— Нормально. Зашили, засандалили обезболивающее в задницу — и вот я огурец.

— Тебе разрешили сюда прийти?

— Я не спрашивал. Хотел тебя увидеть.

— Я тоже собиралась к тебе.

— Ты в порядке? Больно?

— Хорошо. Твой отец держит меня здесь из вредности.

— Из чувства самосохранения. Надеется, что за время в больничке мы остынем и не будем убивать его за то, что проморгал восставшего из мертвых Царева. Некроман хуев.

— Не ругайся. Он хотел тебя защитить, он тебя любит, хоть ты и кусаешься.

— А ты чего хотела? Ввязываясь в игры с Царевым? Тоже меня защищала?

— Да, — признаюсь я. — И тебя, и Машу.

— Ксюх, — Никольский снова притягивает меня к себе, — никогда так больше не делай. Всегда, если есть возможность, в любой момент, когда тебе страшно, звони мне, поняла? Я тебя из любой передряги вытащу, только не геройствуй в одиночку. Хорошо?

— Хорошо, — послушно киваю я. — Давай ты приляжешь, чтобы не тревожить рану. А я добуду нам чай.

— А у меня есть кофе. — Вова берет с полки большой бумажный стаканчик, от которого исходит умопомрачительный аромат, за который я готова отдать пол царства. — Только тебе нельзя, ты в кардиологии.

Мы садимся прямо на пол, под фикус, прислонившись спинами к батарее. В палату идти не хочется, да и Вову оттуда, скорее всего, выгонят.

— Завтра обещали прийти дети, — говорит Никольский.

— Жаль, что им пришлось так быстро знакомиться. Я хотела подготовить Машу.

— Женя хорошо все организовал. Сначала познакомил их просто так, отправил вместе играть, а когда подружились, закинул удочку, не против ли Маша, если Дима поживет у отца. Машка была не против. Нам предстоит следующий шаг.

— Дай кофе, — прошу я.

— Тебе нельзя.

— Ну чуть-чуть! Глоточек! Я с обеда ничего не ела, я такая ужасно голодная и так хочу пить!

Никольский вздыхает и протягивает стакан. Обхватив его обеими руками, я жадно делаю большой глоток и… испуганно давлюсь, когда на весь холл разносится:

— КУДА КОФЕ?!

Даже Вову от этого вопля Олега передергивает.

— Ну нихуя себе бабайка, — бурчит он.

Олег, явно шедший домой со смены, подходит и осуждающе смотрит на меня сверху вниз.

— Никольская. Ты в кардиологии. На обследовании. Какой кофе? Я тебе завтра точно ФГДС выпишу, ты уже себе желудок посадила!

— Да я чуть-чуть.

— Верни ему стакан.

Олег смотрит на Вову, и несколько секунд, что длится их игра в гляделки, кажутся мне вечностью.

— Взрослый ж мужик. Никакого кофе в стенах кардиологии! Ксюха, здесь камеры. Завтра лично все просмотрю и за каждый глоток кофе назначу по ложке рыбьего жира.

— Фу-у-у. — Я морщусь. — Лучше бы ужином покормили. Я из-за ваших узи не успела!

— Слышал? — хмыкает Олег. — Покорми благоверную ужином вместо кофе. А я пошел отсыпаться. Совсем уже, целыми семьями заезжают.

Мы дружно и слегка офигевая, смотрим ему вслед.

— Так это все? — после долгой паузы я, наконец, решаю прервать молчание. — Все кончилось? Мы нашли Диму, Царев больше не угрожает, мы вместе. Все?

— Не совсем. Ты еще хотела рассказать мне, что у вас происходило с Дашей.

— Я не очень хочу об этом говорить. Теперь она не просто твоя бывшая девушка, она — родная мама Димы. Он не должен расти в атмосфере злости на нее.

— Для Димы сейчас ты ценнее любой абстрактной мамы. Я не собираюсь рассказывать ему всю правду о Даше. Была девушка, мы любили друг друга, потом девушка умерла и я не знал о ребенке. Женился на тебе, родилась Машка, ты нашла информацию о Диме и мы его забрали — все. Для него этого достаточно. А вот почему ты не хочешь рассказать мне, как она тебя изводила, я не понимаю.

— Ты знаешь? — Я вскидываю голову. — Откуда?

— Догадался. Это в ее стиле. Потом спросил у твоей подружки. Она отказалась рассказывать подробности, но намекнула, что ты боишься темноты из-за Даши. Почему? Что она сделала?

Мне все еще кажется, что это неправильно, рассказывать Вове о матери его сына то, что собираюсь рассказать. Но на самом деле я так устала в одиночку вспоминать то время!

— У нее был приятель, не как я поняла, знакомый по детдому, которого взяли в семью. Он учился в том же универе. Однажды после тренировки он затащил меня в раздевалку и пытался изнасиловать.

Даже в полумраке я вижу, как в глазах Никольского сверкает ярость, и сама ее пугаюсь.

— Получилось?

— Нет, я отбилась и сбежала. Не смогла себя заставить вернуться в универ, снова туда зайти. Узнала, что беременна и с облегчением осталась дома.

— Я его найду и вытрясу всю душу нахрен.

— Не надо! Забудь, забей… я не хочу, чтобы ты из-за меня снова ввязывался в какой-то конфликт. Это было давно и тот урод наверняка уже за что-нибудь сел, такие долго не могут. Не делай ничего, пожалуйста, просто побудь со мной. Мне легче, когда ты рядом, а не когда где-то далеко спасаешь мою честь.

— Почему мы друг другу ничего никогда не рассказывали?

— Потому что не любили друг друга.

— Странные.

— Угу. Володь…

— М-м-м?

— А дай еще кофе глотнуть.

— Неа.

— Ну, почему?!

Он улыбается, перебирая мои волосы.

— Потому что тебя люблю.

Владимир

Я захожу в дом и прислушиваюсь. Подозрительно тихо. Значит, дети ничего не громят, не занимаются опасными для жизни и здоровья делами. Даже странно, обычно еще в саду слышны вопли и топот. А сегодня удивительная тишина.

Захожу в гостиную и вижу Ксюху. Она сидит на диване, поджав ноги, грызет морковку и посмеивается над какой-то комедией. У ее ног, на ковре, раскидав во все стороны раскраски и карандаши, разлеглись дети. Они не видят меня, и некоторое время я наблюдаю за ними украдкой.

Это был не самый простой год. Димка и школа — отдельная песня, столько в кабинете директора я не сидел даже пока учился сам. Терпению Ксюши можно только позавидовать: она реагирует на очередное «В школу с родителями!» философски и стоически.

— Он не делает ничего страшного и незаконного. А если ты будешь ругаться, я спрошу у Бориса Васильевича, как себя вел ты, Никольский. И тогда посмотрим, кто победит.

Машка на следующий год уже готовится учиться. Бегает по дому с прописями, приставая ко всем и каждому с просьбой пописать их с ней. А недавно выпросила у Ксюши портфель и хранит его, как зеницу ока.

Я не знаю, как ей удалось, но дышать с каждым днем становится легче. Кошмары больше не часть ежедневного ритуала. В тот момент, когда я осознал, что сын жив, еще до того, как увидел результаты экспертизы, тиски, сжимавшие сердце, ослабли. Я не верю в мистику, в связь родителей с детьми, зато верю в интуицию и вспоминаю шесть лет с ужасом. Вот сейчас, пожалуй, все так, как должно быть. Я не стал рассказывать Ксюше о том, что узнал. Как Даша выяснила, что Дима жив, как шантажировала этим Соколова, как заставила его сменить ей документы и оплачивать все прихоти, как что-то в ней надломилось — и она в приступе очередного психоза бросилась искать ребенка.

Все это я выяснил после, когда расследовал появление Димы в интернате. Потом остановился, закрыл папку с файлами и стер нахрен раз и навсегда. Тех, кто заварил эту кашу, уже нет в живых. А я еще жив, и сын рядом, а жена и дочь почти простили за год ужаса, в который я их окунул.

Почти…

— Всем привет.

Знаете, какой самый охрененный звук на свете? Детский вопль:

— Па-а-па-а!

Машка кидается ко мне обниматься, а Дима уже куда более сдержан, нежели год назад. Теперь он считает себя старшим, моим другом и защитником Ксюхи и Машки.

— А что это? — Маша замечает в моих руках большую коробку.

— А это подарок.

Тут уже и Ксюха с интересом приподнимается на диване, и я не хочу медлить. Откидываю с верха коробки одеяло и достаю двух щенков. Маленьких, но таких шебутных! Я думал, они разнесут мне машину, пока вез домой.4f7b7c

— Вот. Маше, — выдаю ей щенка и, убедившись, что дочь держит его аккуратно и крепко, достаю второго, — Димка.

Сын смотрит большими глазами, будто не верит в то, что видит. Он грезил о собаке с самого первого дня у нас, у него целая стопка каких-то собачьих журналов в комнате.

— Дим? — Ксюша наклоняется к нему. — Ты что? Смотри, это щенок!

Она и сама едва не подпрыгивает от счастья. Сколько же лет они с Машкой просили собаку?

С помощью Ксюши Дима осторожно обнимает щенка, и тот сразу же принимается лезть к нему в лицо языком и радостно тявкать. Машка в восторге, Ксюха не может оторваться от Диминого песеля, а Димка прижимается к матери от накатившего счастья. И все они сейчас просто обожают меня, принесшего в дом два комочка радости. Я как батарейка, подпитываюсь от сети.

— А как их зовут? — Ксюша поднимает на меня взгляд.

Ни у кого, почему-то, нет сомнений, что животным в этом доме имена даю я.

Смотрю на щенков по очереди. Черный и коричневый… как бы вас назвать?

— Вот этого, — киваю на коричневого, — Чаёк. А того — Кофеёк.

Машка заливисто хохочет, имя ей приходится по вкусу.

— А мне собаку? — Ксюша делает вид, что обиделась.

— А тебе купим белого кота. И назовем Кефирчиком.

Я сажусь на диван, притягиваю жену к себе и целую в макушку. Чувствую вишневый запах и спотыкаюсь на полуслове, удивленно глядя на Ксюху.

— Ты вернулась к старым духам?

— Я просто нашла их, когда разбирала комод, и подумала, что тебе понравится.

— Вишня-я-а-а…

Я плавлюсь под ее взглядом и рукой, лежащей на груди. Только дети не дают мне унести ее в спальню и вспомнить, что целых восемь часов я был на работе и ее не видел.

— Теперь нас шестеро… — задумчиво говорит она.

— А семь — счастливое число.

— На что ты намекаешь?

— Давай заведем ма-а-а-аленького, очень ма-а-аленького…

— Хомячка! — радостно вопит Машка, внимательно слушавшая разговор.

Ксюша ехидно хихикает.

— Видишь? Дети хотят хомяка. С остальными вариантами пока тренируйся.

Еще чуть-чуть — и я влюблюсь в нее еще раз.