18

На третий день, на рассвете, в борт стукнула шлюпка. Я вздрогнула, услышав непривычный шум, и хотела поспать ещё, но узнала голос своей служанки и, едва закутавшись в плащ, выскочила на палубу.

— Свежая провизия! — объявил незнакомый голос.

На палубу поднимали сундуки и ящики. А у трапа, прижимая к груди узелок, стояла Груня.

Похоже, её передали на борт как часть груза. Бедняжка была одета в безразмерное ситцевое платье, явно чужое, волосы туго и небрежно стянуты под платком. Лицо — бледное, в царапинах, но целое. А в широко раскрытых глазах читался такой неприкрытый ужас, что у меня ёкнуло сердце.

Заметив меня, она со слезами кинулась ко мне, рухнула на колени, схватила за подол и попыталась его поцеловать. Я вырвала юбку из её рук и подняла, обнимая:

— Груня! Ты? Как? Рассказывай! — Но поймала на себе любопытные взгляды и потянула её к каюте. — Только не здесь! Идём!

Я почти волоком утащила служанку в закуток, отведённый нам со Станиславом, усадила на его пустую кровать, сунула в руки стакан вина, сильно разведённого водой, подождала, пока девушка выпьет и немного перестанет трястись. А потом приступила к допросу:

— Ну, говори! Как всё прошло?

— Ох, княгинюшка, как страшно, как страшно! — шёпотом запричитала Груня, понимая, что нас могут услышать. — Только вас увели, как ворвались людишки страшные, с усами нафабренными, чисто гвардейцы, только в армяках, как местные ходят! Начали кричать не по-русски, у меня аж голова заболела! Всё «дюшессу» какую-то искали! Я в угол забилась и сидела тихо!

Я успокаивающе гладила Груню по руке, потому что бедолагу трясло даже от воспоминаний.

— Потом ещё один пришёл, важный такой, с пузом и совсем на этих нафабренных не похожий. Сказал что-то, как собака гавкнула, и меня увидал! Тут меня схватили и лаять начали, а я и не понимаю ничего! Ревела, ревела, так они меня потащили за собой! В повозку сунули, а потом в подвал! Воды не давали, и крысы там бегали вооот такие!

Груня всплеснула руками, видимо, хотела показать, какого размера были крысы, и чуть не сбила со стола кружку с вином. Я поняла, что, пожалуй, плеснула его многовато для расстроенной девушки, которую, скорее всего, ещё и не кормили. Достала галеты, солёный сыр, пару апельсинов и сунула ей в ладонь:

— Ешь давай и рассказывай!

Пустив одинокую слезинку, Груня зашептала, что ей очень повезло с хозяйкой, но я от её лепета отмахнулась:

— Давай, давай, жуй! И рассказывай!

Размочив галеты в кипячёной воде, которую я ежедневно требовала для себя и для Станислава, служанка жевала их, закусила сыром и продолжила делиться впечатлениями:

— В погребе не знаю, сколько меня продержали. Приносили иногда воды чуток и лепёшки чёрствые, а потом пришёл тот господин, что к вам от сестрицы вашей приходил. Кирилл Петрович. Очень на этих нафабренных ругался, лаял, как они, кулаками махал и увёл меня, да только сарафан мой весь в грязи был, так что он велел меня быстро переодеть и отвезти к вам... Хорошо, что вещички наши собрал! Сказал, что это подарки от её светлости.

— Ну, слава Богу, — выдохнула я с облегчением.

Значит, сестра сдержала слово. Не бросила. Вытащила служанку, вернула сундук. Жаль, весточки не отправила, но перепуганная Груня — тот ещё гонец, могла всё позабыть.

Между тем служанка очухалась и принялась командовать матросами, занёсшими сундук с одеждой, мой забытый саквояж, подаренный ещё графиней Анной Гавриловной, и несколько корзин, вероятно, с подарками.

— Сюда, сюда ставьте! Вoooот так! Ай, добры молодцы!

Подвыпившая Груня раскраснелась и весело командовала усатыми мужиками, забыв про стеснение и свой внешний вид. Матросам, кажется, это даже нравилось, так что они подмигивали и утирали усы с весьма довольным видом.

Закончив размещение багажа, Груня, довольная, снова плюхнулась на постель Станислава и вдруг стукнула себя по лбу:

— Ох, княгинюшка! Господин тот велел вам письмецо передать, а если кто ко мне за пазуху полезет, так сжечь или в море бросить! Вот, сохранила я всё!

С этими словами служанка подала мне тонкий конверт с незнакомыми вензелями и печатью. Голубоватая дорогая бумага с золотым обрезом ещё пахла тонкими горьковатыми духами Леониллы, но герб был чужой. Да и конверт... Мне показалось, или в уголке проглядывает знак с королевской короной? Впрочем, Леонилла достаточно умна, чтобы позаимствовать конверт у королевы эллинов, например... Или у короля!

Я схватила послание и махнула Груне, понимая, что лучше читать без неё:

— Ты ступай, отдохни у себя, потом придёшь, поможешь мне к завтраку переодеться. Там пока провиант грузят, потом воду, да якорь поднимут... Не до нас будет. Отдохни!

Слегка пошатываясь и глупо улыбаясь, Груня ушла в свою каморку и, судя по звуку, мешком упала на сундук, уснув сразу от сытости, лёгкого опьянения и усталости. Я ей даже позавидовала — она уже достигла тихой гавани, в которой всё понятно, за тебя всё решают и о благополучии позаботятся. Просто делай свою работу и не отсвечивай. Мне же руку жёг конверт, а грядущая неизвестность томила душу.

Письмо состояло из двух частей.

В первой сестрица писала красивым светским почерком с завитушками:

— «Дорогая сестра, мне так жаль, что, спасаясь от жестокости и измен мужа, вы вынуждены были бежать под защиту дальних родственников, оставив дом и имущество бесстыдному изменнику!»

Я перечитала строчки раза три и наконец поняла, что именно такое впечатление Леонилла будет создавать у тех, кто придёт задавать вопросы.

— «Я не слушаю злобных наветов и сплетен, — продолжала Леонилла, — у красивых женщин, одарённых свыше талантами и добродетелями, всегда хватает завистников. Молю Бога о наказании клеветников, и да пребудет с вами, моя дорогая сестра, благословение нашей матери и Пречистой Девы!»

Что ж, это тоже поддержка. Отрицать всё, валить вину на князя — а то, что он изменник и мот, знает весь Неаполь. Графиня Шиловская, думаю, поддержит это мнение в обществе, а её слово, как и слово Леониллы, имеет вес.

Из изящного надушенного листочка выпал ещё один. Простая почтовая бумага, из тех листов, что кладут в номера дорогих гостиниц. На этом листе строчки красовались торопливые, без завитков, почти рубленые:

— «Ты поставила нас всех в ужасное положение. Матушка будет в отчаянии. Чтобы выйти из этого с наименьшими потерями, тебе нужно немедля, по прибытии, обратиться к брату Александру и сделать всё, как он скажет. Помни, что он близок с цесаревичем и сумеет подать твою историю в нужном виде».

Вот это уже куда больше походило на сердитую старшую сестру. На умную сердитую старшую сестру. Понимая, что проблемы Мари подставляют всю семью, Леонила всё же даёт добрый совет, не отвергая младшую. При встрече эта высокомерная красавица особой любви к сестре не проявила, зато спастись помогла.

Маленький листок я аккуратно сожгла на свечке вместе с конвертом, а надушенный положила в саквояж к прочим «сокровищам». Пусть у меня будет это маленькое напоминание о том, что Мари в этом мире не одна! И кстати, уже пора идти к Мещерскому. Шум на палубе стих, меня слегка затошнило — значит, корабль двинулся с места.