17

Долго сидеть рядом со Станиславом мне не позволили. Явился доктор, ворча и роняя какие-то инструменты, велел мне идти к себе:

— Ступайте, пани, ступайте! Молитесь! Вашему мужу сейчас нужен покой! Да и моих молодцов смущать нечего!

Я неловко поднялась, удивляясь, каких таких молодцов поминает лекарь, и только тогда заметила в углу тесного помещения двух пожилых матросов. Один сматывал бинты, второй что-то растирал в ступке. Что-то подозрительно похожее на сунему.

Я сглотнула и ушла со звоном в ушах.

Молиться. Остаётся только молиться. Станиславу явно хуже. Лихорадка, бред, это покраснение на коже возле повязки — всё пугало. Неужели всё настолько плохо, что я могу остаться одна в чужом мире?

Я сжала руки, пытаясь понять — всё ли я сделала, что могла? Какой толк от знаний моего мира, если я не могу помочь человеку, который меня спас? Если не от немедленной смерти, то от позора и унижения?

Слёзы невольно выступили на глазах, но я не позволила им пролиться. Поднялась на палубу и, остановившись у борта, всмотрелась в горизонт.

Корабль стоял на рейде в нескольких километрах от Афин. Отсюда была видна лишь ломаная линия берега, покрытая слоем тумана. Но я знала, что город там. Такой спокойный и тихий внешне, и такой коварный внутри.

Интересно, что сейчас делают люди, которые пытались меня похитить? Где моя Груня, и чем занята Леонила? Сумела ли высокомерная сестрица убедить греческого короля в бесполезности преследований? Услышал ли Оттон намёки на ссору с русским Двором?

От всех этих мыслей у меня разболелась голова, и я ушла в каюту. Легла, накрывшись одеялом, и незаметно уснула. То ли разыгравшаяся мигрень тому виной, то ли мой ужас перед грядущим.

Так прошёл еще один день.

Утром меня разбудил стук в дверь. Это был матрос с подносом — капитан решил, что без супруга пани неприлично сидеть за одним столом с офицерами.

Я равнодушно оглядела тарелки.

Повар расстарался и приготовил куриный суп с лапшой непривычного мне вида, кусочки мяса в подливке на листьях салата и грубый хлеб с мёдом.

Сытно, вкусно, но мне кусок не лез в горло.

Я всё же заставила себя выпить суп — просто через силу, пожевала кусочек хлеба, а потом посмотрела на себя — мятое платье, растрёпанная коса, и лицо наверняка в дорожках от слёз.

Нельзя! Просто нельзя так раскисать!

Встала, заставляя себя шевелиться, плеснула в миску драгоценной воды, нашла носовой платок, сделала компресс и взялась за гребень.

Красивые длинные волосы разбирать без Груни было настоящим мучением — даже руки устали. Но я сумела разобрать колтуны и заплести две косы, чтобы аккуратно уложить их вокруг головы — простенько, но опрятно.

Одежды в каюте осталось мало, но кое-что свежее нашлось. Я оделась с

небывалой тщательностью, расправила все юбки и складки, взглянула на себя в маленькое мутное зеркальце — былой спокойной уверенности княгини не вернуть, но я сделала, что могла, и... пошла к Станиславу.

В маленьком лазарете стоял тяжёлый запах пота и болезни. Семён Петрович, склонившись над Мещерским, менял повязку и бормотал что-то о «миазмах» и «дурной крови». Увидев меня, недовольно нахмурился и попытался прогнать, но я заупрямилась:

— Что с ним? Почему ему не становится лучше?

Семён Петрович выпрямился, отложив грязный бинт в жестяной таз. А потом посмотрел на меня с глухим раздражением.

— Что с ним? — повторил он, поджимая губы. — С ним, пани, то, что бывает когда благородный господин получает колотую рану от грязного железа и лечится у шарлатана! Воспаление пошло вглубь и вширь.

Я ощутила, как внутри разливается холод. Подозревая, каким будет ответ, тихо спросила:

— И... и что это значит?

Врач тяжело вздохнул, вытирая руки о тряпку. Тряпка была такой же грязной, как и снятые бинты. Похоже, ее со вчерашнего дня никто не менял.

— По всей видимости, началось общее заражение крови.

Он произнёс это так, будто Станислав нарочно вёл себя неправильно, чтобы осложнить ему, Семёну Петровичу, работу.

— Сепсис? — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Врач на секунду замер, удивлённо уставившись на меня. Видимо, он не ожидал, что «пани» знает это слово.

— Ну, если вам угодно так называть... — он пожал плечами, снова погружаясь в своё высокомерное недовольство. — Течение тяжёлое. Я делаю всё, что положено, но организм слабеет. Силы на исходе. Тут, пани, не женскими припарками да песенками помогать. Боюсь, тут нужны решительные меры. Или...

— Нет! — оборвала я, не дав ему сказать страшное слово. — Прикажите своим работникам вынести пана на палубу! Я сама буду перевязывать его рану!

— На палубе он может подхватить простуду, пани! К тому же там изобилуют нижние чины... Миазмы ухудшат его положение.

Меня затрясло от вспыхнувшей ярости:

— Миазмов и тут хватает! От этой вони пан просто задохнётся! Прикажите сами, или я пойду к капитану!

Он замер, прожигая меня недовольным взглядом, но все же махнул рукой своим подчинённым.

Выходя, я услышала, как он процедил мне в спину:

— Под вашу ответственность, пани.

Станислава вынесли на палубу на куске парусины. Я принесла льняной отрез из своих запасов, душистое мыло, уксус и миску воды. Не знаю, насколько это поможет, но... «чистота сродни благочестию», так что пусть будет чистота! Тем более что ни герр Шульц, ни этот Семён Петрович не считали нужным даже руки помыть перед ним, как прикасаться к ране.

Я была уверена, дело не в грязном железе, а в их грязных руках. Но сказать это вслух не могла — мне бы никто не поверил. Как не поверят Игнацу Земмельвейсу, который в скором будущем прикажет врачам своей клиники мыть руки с хлоркой. Беднягу упекут в сумасшедший дом, где он умрет, а я не хотела повторить его судьбу. Поэтому решила молчать, но делать по-своему. И для начала оградить Станислава от грязных рук.

Когда влажная ткань коснулась его лица, Мещерский вздрогнул и облизнулся. Он явно хотел пить! Пришлось просить одного из матросов принести с камбуза «варёной воды» с парой капель вина. Давать раненому сырую воду я откровенно опасалась.

Пил Станислав жадно, я даже испугалась — неужели лекарь не давал ему воды? Когда он откинулся головой на валик, свёрнутый из моей шали, я сразу поняла — ему стало легче. На горячих щеках выступили капли пота, и температура немного упала.

Тая слабую надежду, я снова взялась за мокрую тряпку — вода, подкисленная уксусом, мыло там, где нужно подсушить кожу, и всё это под настороженными взглядами матросов и офицеров. На “Соколе” знали, кто такой Станислав Мещерский — правда раскрылась еще в тот день, когда нас остановил турецкий патруль. Но я для них оставалась загадкой.

Чтобы не замечать косых взглядов, я тихонечко запела «Аве Мария». Полячка не может молиться по-русски, а для меня эта песня всегда звучала молитвой.

Когда на залив опустилась ночь, я всё же позволила отнести Мещерского в лазарет. К этому времени поднялся холодный ветер, а простуды я ему точно не желала. Сама устало побрела в каюту, кое-как ополоснулась и рухнула в постель, забыв про ужин.

Второй день прошёл без изменений — я усилием воли заставляла себя шевелиться. Умывалась, одевалась, ела, потом шла к лекарю и требовала вынести Станислава на палубу. Лучше ему не становилось, он всё чаще бредил и впадал в забытье, но я делала всё, на что хватало моих сил.

Молчаливые матросы приносили мне подносы, выливали за борт помойное ведро и даже однажды вымыли лазарет морской водой, когда я пожаловалась, что пол там стал слишком липким. В благодарность я пела вечером, сидя на палубе, и мой голос помогал Станиславу заснуть.

Время шло, а его состояние не улучшалось. Я сама меняла ему повязки, не допуская никого к ране. Но пятно на бинтах росло, запах из-под них становился всё более тяжёлым и пугающим. Врач всё чаще хмурился и намекал на «крайние меры».

Я понимала, что это значит. Но не готова была согласиться, пока оставалась хоть капля надежды.