16

Мысль о том, что мы идём по двухтысячелетним римским коммуникациям, переделанным в османскую канализацию, казалась в этой кромешной тьме какой-то дикой, нереальной. История, которую я знала по книгам, в буквальном смысле хлопала у меня под ногами. Мерзкая и вонючая.

— Сколько ещё? — не выдержала я снова.

Время в темноте текло безумно медленно. Мне казалось, мы бредём уже час, если не больше. Рука, которой я держала Станислава, онемела, спина ныла от напряжения.

— Не знаю, — честно признался он. — Впереди должен быть выход к морю. Коршунов предупредил, там нас встретят.

Имя мичмана повисло между нами в темноте тяжёлым намёком на тот выстрел, что мы слышали. Я стиснула зубы и заставила ноги топать вперёд.

А ещё спустя бесконечность вдруг ощутила движение воздуха.

Оно было едва заметным. Но я сбилась с шага, замерла и вдохнула его полной грудью. Не спёртый и затхлый, а свежий, с примесью соли и влаги.

— Станислав, вы это чувствуете? — прошептала, снова вдыхая и не веря своим ощущениям. — Неужели... дошли?

— Чувствую, — его голос прозвучал облегчённо. — Мы уже близко. Идёмте.

Движение воздуха усиливалось с каждым шагом. Впереди, в абсолютной черноте, появилось слабое, смутное пятно — не свет, а скорее, чуть менее густая тьма.

Мы зашагали быстрее, почти побежали, спотыкаясь. Пятно росло, превращалось в неровный овал, окаймлённый чёрным силуэтом то ли свай, то ли камней.

Ещё несколько шагов — и мы вывалились наружу, ослеплённые не светом (ночь была безлунной), а расстилающимся перед нами пространством. Оно казалось бесконечным после тесного каменного чрева.

Я жадно глотнула воздух. Он был прохладным, влажным и невероятно чистым после канавы.

Далеко за нашими спинами слабо светился спящий город. А впереди слышался мерный, успокаивающий шорох волн, наползающих на прибрежные камни.

Мы стояли на узкой полоске берега, заваленной крупными валунами. Прямо перед нами темнела вода залива, а слева, метров на двадцать выше, нависал обрыв, поросший чахлым кустарником.

Станислав, всё ещё держась за меня, выпрямился. Он наклонил голову, прислушиваясь. Затем поднёс пальцы ко рту и издал короткий, резкий звук — не свист, а скорее, трель, похожую на крик ночной птицы.

Звук получился слабее, чем он, вероятно, хотел, но достаточно отчётливым.

Мы замерли в ожидании.

Меня вдруг пронзила ледяная мысль: а если там никого нет? Если лодка ушла, не дождавшись нас? Или тех двоих уже схватили?

Когда моя паника достигла предела, из темноты под обрывом, почти от самой воды, раздался ответ. Такая же трель, чуть более низкая.

Станислав шумно выдохнул. Я ощутила, как его рука, всё это время сжимавшая мою, немного расслабилась.

Из-под нависающего каменного карниза выдвинулись две тёмные фигуры. Они были одеты в простую, потрёпанную одежду местных рыбаков.

— Ваше благородие? — тихо спросил по-русски один из них.

— Он самый, — кивнул Станислав.

Он двинулся к ним и вдруг покачнулся. Я едва успела его удержать. Хорошо, что моряки уже подскочили к нам, подхватили его под локти и вежливо, но уверенно оттеснили меня.

Мы заковыляли по мокрым камням к урезу воды. Там, в тени большого валуна, покачивалась на мелкой волне знакомая лодка. Я уже видела такие на палубе «Сокола». Кажется, матросы называли их ялами.

— Позвольте, сударыня.

Один из матросов подхватил меня и, сделав пару шагов по воде, поставил в лодку, где был уже Станислав. Ялик качнулся под ногами, я как подкошенная рухнула на скамью. И тут же рука Мещерского удержала меня, обвилась вокруг талии, да там и осталась, словно забытая.

От ощущения этой руки, её тепла и уверенной хватки мне стало легче дышать.

— Вот и всё, — тихо сказал Станислав, когда весла бесшумно опустились в воду и лодка двинулась прочь от берега.

Моё сердце неистово застучало.

Неужели и правда всё? Неужели мы спасены?

Я не могла поверить нашей удаче и продолжала до рези в глазах вглядываться в удаляющийся берег, ожидая, что там вот-вот раздадутся крики и выстрелы.

Но лодка бесшумно скользила по тихому морю. Не в сторону порта, а к выходу из залива. И вскоре на горизонте показались знакомые мачты: «Сокол» ждал нас, как верный пёс.

Нас подняли на борт через штормтрап. Руки матросов были твёрдыми и уверенными. Капитан встретил нас на шканцах, его взгляд был напряжённым, но он лишь коротко кивнул:

— Живы. Слава Богу.

Станислава, который едва держался на ногах, тут же увели вниз. Я сделала шаг за ними, но капитан мягко, но недвусмысленно преградил мне путь.

— Пани, идите в свою каюту.

— А он... куда забрали пана Крушинского?

Разумеется, капитан прекрасно знал, что его пассажиры вовсе не поляки. Но мы оба, и вся команда, продолжали играть свои роли.

— В лазарет. Не беспокойтесь, наш доктор знает своё дело.

Я хотела возразить, что один доктор у нас уже был, причём королевский, и мне его методы не понравились. Но сил не хватило даже на это.

Коленки вдруг стали ватными, а в ушах зазвенело. Я покачнулась, удивляясь, почему мир вокруг покрылся туманом, и поняла, что медленно падаю.

Чья-то рука — боцмана или вахтенного — поддержала меня под локоть и довела до каюты.

Остаток сил я потратила на то, чтобы стащить с себя платье. Что было невероятно затруднительно без помощи горничной. Ругаясь сквозь стиснутые зубы, я сражалась с крючками и шнурками, пока, не озверев окончательно, рванула ворот, да так и упала на койку.

К чёрту всё. Не спала я в одежде, что ли?

Это была последняя связная мысль. А потом меня накрыл крепкий сон.

Проспала я, кажется, целые сутки. А когда открыла глаза, мозг ещё несколько минут отказывался понимать, где я и что случилось. Потом всё вернулось: скрип корпуса, запах смолы, солёного дерева и влажной шерсти (мой плащ, сброшенный на пол), приглушённые команды на палубе. И главное — липкий, холодный комок тревоги под рёбрами. Станислав.

Поднявшись, я потратила еще полчаса, чтобы наконец-то выпутаться из платья и поискать что-то поскромнее в узлах с нарядами купеческой дочери. Благо, что Груня не стала забирать всё на берег.

Мысль о бедной горничной напомнила мне, что нужно поторопиться. Обтеревшись водой с уксусом, я быстро переоделась, заплела волосы в обычную косу, накинула сверху платок и отправилась на поиски Станислава.

О еде даже не думала. Не до этого было.

Лазаретом оказалась обычная каюта. Находилась она в том же коридоре, через две двери. Корабельный врач, Семён Петрович, как раз выходил оттуда, когда я появилась на пороге. На его лице читалось плохо скрытое беспокойство.

— Как он? — спросила я, не здороваясь.

— С Божьей помощью, — проворчал он, глядя мимо меня.

Меня такой ответ не удовлетворил. Но, судя по неприятному взгляду, этот Семён Петрович тот ещё шовинист, вступать с ним в спор было себе дороже. Поэтому я не стала интересоваться диагнозом и методами лечения, герр Шульц меня уже просветил. Лишь сухо спросила:

— Можно к нему?

Врач недовольно опустил губы, но всё же кивнул:

— Только ненадолго. Ему нужен покой.

Войдя, я сразу почувствовала, что дело неладно.

В воздухе стоял спёртый запах лекарств и болезни. Станислав то ли спал, то ли провалился в забытьё. Дыхание его было неровным, прерывистым, веки подрагивали. Лицо осунулось и пылало нездоровым румянцем на лбу и щеках. Пересохшие губы потрескались. А повязка на предплечье казалась неестественно тугой, и на ней расплывались желтоватые пятна.

Я села на табурет рядом с койкой. Хотела прикоснуться к нему — и не решилась. Только смотрела, как под тонкой кожей его век бегают быстрые тени.

Он что-то забормотал, заставив меня напряжённо застыть.

Слова звучали неразборчиво. Это были обрывки бессмысленных фраз, имена. А потом вдруг ясно, отчётливо:

— Мари... Марьюшка...

Марьюшка...

Вот как он звал её про себя. Ту, другую.

Я отвела взгляд, поймав себя на глупом, колючем чувстве, которого сейчас быть не должно.