15

Я резко развернулась.

— Всё. Хватит.

Мужчины замолчали, изумлённо уставившись на меня.

— Один план — хорошо, а два — ещё лучше! — вспомнила я известную поговорку.

— Кирилл Петрович, мы наденем ваши плащи. Вы, господин Коршунов, проведёте нас по сточной канаве. А пропуск от миссии... — я перевела взгляд на секретаря, затем на перепуганную Груню, — используете его, чтобы забрать мою служанку.

Оффенбах нахмурился.

— Служанку? При чём здесь...

— Да, она останется здесь и поднимет шум, чтобы отвлечь внимание. Но после этого её наверняка арестуют. Ваша миссия должна будет её забрать. Как сотрудницу русского дипломатического дома. Вы можете это сделать?

Он на секунду задумался, постукивая себя пальцами по губам.

— Можем. Сделаем так, что она находится здесь по частному поручению супруги его превосходительства для забора белья. Но для этого ей нужно молчать и ничего не предпринимать до нашего официального запроса.

Я повернулась к Груне, которая смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Слышала? Ты остаёшься. Подожди немного и сделай вид, что ищешь пани Крушинскую. Если спросят, всем говори, что ты служанка княгини Витгенштейн и пришла за корзиной с бельём. Поняла? Тебя заберут из миссии и переправят к нам.

Груня глотнула воздух и кивнула, вцепившись в край фартука.

— Слушаюсь, п-пани.

Станислав, до этого молча наблюдавший, слабо кивнул в сторону Оффенбаха:

— Если служанка поднимет шум, это отвлечёт внимание от наших поисков. Моя супруга права.

Кирилл Петрович сухо ответил:

— Что ж, тут я с вами согласен. Девушка, запомните: вы Агафья, прачка из дома Витгенштейнов. Вы пришли за бельём и больше ничего не знаете. Через три часа после вашего задержания, если вас не отпустят, к вам придёт человек от миссии.

Груня испуганно закивала. А я поторопила, чувствуя, как внутри нарастает тревога:

— Раз мы договорились, то давайте начнём. Пока те люди, которые сейчас окружают здание, не ворвались сюда и не испортили все наши планы!

Кирилл Петрович быстро достал из мешка два серых грубых плаща. Коршунов шагнул к Станиславу.

— Ваше благородие, держитесь.

Он подхватил его под здоровую руку, приподнял. Станислав встал, закачался и тяжело оперся на плечо мичмана.

Я набросила плащ, натянула капюшон, заправила волосы. Второй плащ передала Станиславу.

Снизу донёсся приглушённый топот и неясные голоса.

Мы все замерли. Но звуки не повторились.

— Пора, — прошептал Станислав.

Мы вышли из номера. Первым шёл Коршунов с закутанным в женский плащ Станиславом, я — за ними. Кирилл Петрович и Груня остались. Как и все мои вещи, которых мне было жаль. Но я тешила себя надеждой, что кое-что всё же удастся вернуть вместе с Груней.

На первый этаж мы спускались не по парадной лестнице, а по узкой, деревянной, предназначенной для слуг. Стены здесь потемнели от времени и копоти, о чистоте ступеней никто не заботился. Воздух пах углем, пылью и старой штукатуркой.

Грубая, сколоченная из неструганных досок дверь вывела нас во двор. Там остро воняло помоями. Мы прошли ещё немного, обогнули дом, и я увидела остатки разрушенного здания: угол стены, вокруг которого валялся строительный мусор.

Там Коршунов сгрёб в сторону щит из гнилых досок, прикрытых щебнем. Под ним оказался чёрный квадрат — крышка люка.

И в этот миг с другого конца дома грянул резкий стук в парадную дверь. Удар кулаком или прикладом. А за ним — грубый голос на ломаном немецком:

— Открывайте! Немедленно! По прямому приказу его величества!

От неожиданности я нервно вздрогнула и схватилась за Станислава. Наши взгляды встретились в полумраке, и в его глазах я увидела решимость сквозь боль.

— Доверьтесь мне, — сказал он беззвучно.

Его ладонь легла поверх моей, судорожно вцепившейся в его рукав. От страха я не могла шевельнуться, но всё же нашла в себе силы кивнуть.

У парадного входа один за другим зажигались огни, шум и крики усилились. Однако Коршунов уже поднял крышку люка, спустился на несколько ступеней вниз и обернулся, принимая Мещерского почти на руки. Тот, скрипнув зубами, шагнул в чёрный провал, откуда пахнуло сыростью и землёй.

Не задерживаясь ни на секунду, я поспешила за ними. Под ногами хрустнула гнилая ступенька.

— Осторожнее! — хрипло шепнул мичман, подхватывая меня. — Теперь идите вперёд, до самого выхода. Там вас встретят.

— А вы? — я почувствовала, как кровь отлила от щёк. — Вы разве не с нами?

В полумраке блеснули его зубы:

— Нет, сударыня, я прикрываю отход. Даст Бог, ещё свидимся.

Отсалютовав мне, он ловко выбрался на поверхность. Тень люка поползла, сокращая полоску света. Глухой стук — крышка встала на место.

И тут же, сверху, сквозь толщу земли, я услышала отдалённый, но громкий хлопок. Это был выстрел. Он слился с моим испуганным вскриком, который был оборван Мещерским.

— Тише! — прошипел Станислав мне в ухо.

Он прижал меня к своему боку, а его ладонь закрыла мне рот. Я ощутила в горле комок. Помедлила, пытаясь унять сумасшедшее сердце, и молча кивнула.

Станислав не увидел — почувствовал мое движение. Ладонь исчезла. Раздался тяжелый вздох.

Мы стояли в полной темноте, вязкой и осязаемой. Пахнущей гнилью, тиной и остатками разложения. А над нами, в отдалении, раздавались пугающие звуки: крики, грохот выбиваемых дверей, звон стекла...

Вряд ли люди Оттона пришли бы громить пансион, принадлежащий баварцам. Скорее это наемники или бандиты, которым дали приказ схватить меня любым способом. Может, из той самой кампании, что пыталась меня похитить. Но выяснить это желания не было — ни у меня, ни у моего спутника.

— Идёмте, — шепнул он, чуть погодя.

Мы двинулись в темноту.

Я шла вперёд, одной рукой цепляясь за холодную, шершавую стену, другой — крепко обхватив талию Станислава.

Он тяжело опирался на меня, каждый его шаг давался с усилием, с глухим кряхтением, которое он тут же подавлял. Под ногами хлюпала грязь, иногда попадались скользкие камни, и я спотыкалась, удерживая нас обоих от падения.

— Мы... мы точно не заблудимся? — мой голос, приглушённый сводами, прозвучал будто жалкий писк. — Здесь же могут быть развилки. Или тупики.

— Не должно быть, — его ответ раздался прямо над моим ухом, хриплый, но уверенный. Он сделал паузу, переводя дыхание. — Это старая османская система. Они... редко строили что-то с нуля. Чаще использовали то, что осталось от прежних хозяев.

— От прежних?

Звук наших слов, даже сказанных шёпотом, отдавался эхом в каменном тоннеле. Но это было лучше, чем молчать и думать о том, что происходит сейчас в пансионе.

Чтобы не сходить с ума от накатывающей волнами паники, я заставила себя сосредоточиться на ответе Мещерского.

— От римлян, — пояснил Станислав. Ему явно было трудно говорить, но он продолжал, будто это отвлекало и его самого от боли. — Когда Греция стала провинцией Рима... они провели здесь акведуки, дренажи. Османы, когда пришли, нашли эти трубы и каналы в земле и приспособили под свои нужды. Просто... соединили. Так и получилась эта сеть. Она линейна. Как кишечник. Ответвления, если и были, давно обрушены.

Он замолчал, и несколько минут мы двигались молча, слыша только наше затруднённое дыхание и чавкающие звуки шагов.