20

Сначала тихо, бормоча что-то неразборчивое. Потом громче, резче, дёргая головой по подушке. Его руки шарии по одеялу, срывали повязку, цеплялись за край койки.

— Мари... — звал Станислав с тоскливым звериным воем. — Мари, где ты?..

Я сжала его ладонь, начала поглаживать пальцы, но он не успокоился и всё повторял:

— Темно... ничего не вижу... Мари!

— Я здесь, — сглотнув комок, тихо ответила. — Рядом.

— Не та... — он мотнул головой, и голос его сорвался на хрип. — Не та... другая... где она?..

Я молчала. Что я могла сказать?

Он звал её — ту, прежнюю. Ту, которую любил, ради которой вернулся с того света. Ту, чьё тело я занимала, чью память носила, чью жизнь пыталась прожить.

— Мари... — шептал он, и голос его становился всё тише, всё безнадежнее. — Марьюшка, прости...

Я вновь погладила его пальцы.

— Она простила, — мой голос сорвался.

Не знаю, откуда это взялось. Не знаю, имела ли я право так говорить. Но в тот момент это было единственное, что я могла ему дать.

Он затих. Дыхание выровнялось, лицо разгладилось, пальцы в моей руке обмякли.

Я сидела и смотрела, как за узким окошком сереет небо.

Через час, когда я уже почти засыпала сидя, он снова открыл глаза. Посмотрел на меня — уже осмысленнее, хотя всё ещё с трудом.

— Вы здесь, — это был не вопрос — утверждение.

— Здесь, — я вздохнула.

Станислав помолчал, собираясь с силами. Его кадык дёрнулся.

— Я... не помню, что говорил. Простите, если обидел... — он запнулся, сглотнул. — Я болен, у меня жар. Я ничего не понимаю.

— Я знаю.

— Но... — он с трудом повернул голову, чтобы видеть моё лицо. — Вы здесь. Вы не ушли. Вы... со мной...

Он перевёл взгляд на свою руку, перевязанную свежим бинтом, на таз с грязными тряпками, на моё лицо.

— Этого достаточно, — услышала я и не сразу поняла, что он имеет в виду.

А когда поняла — у меня защипало в носу.

— Спите, — я похлопала его по здоровой руке. — Теперь всё будет хорошо.

— А вы... не уйдёте?

Его пальцы ревниво сжались вокруг моих.

— Нет, — усилием воли я заставила себя улыбнуться. — Никуда не уйду.

— Хорошо...

Он послушно закрыл глаза. Совсем как ребёнок.

Я исполнила обещание, не ушла. Так и сидела, пока не рассвело. Пока небо над морем из серого не превратилось в бледно-золотое.

Слушала, как по палубе двигаются матросы, как скрипят блоки и разносятся команды вахтенных. И с тоской размышляла о том, что нас ждёт.

А пальцы Станислава продолжали сжимать мои. Горячие, нервные, они не ослабили хватки, будто он даже во сне боялся выпустить мою руку.

Не знаю, сколько так просидела, но организм напомнил о себе. Убедившись, что Мещерский крепко спит, на лбу у него свежий компресс, а рядом на табурете — кувшин «вареной» воды, я решилась покинуть лазарет.

Меня шатало, отсиженные ноги плохо слушались, в глаза ударил резкий солнечный свет, когда я вышла на палубу. Зажмурившись, я невольно на кого-то налетела и поспешила извиниться. Меня поддержали за локоть:

— Не волнуйтесь, пани, я не дам вам упасть!

Голос показался знакомым. Я приоткрыла глаза и тут же воскликнула, чувствуя, как изнутри пузырьками шампанского поднимается радость:

— Коршунов! Я так счастлива, что вы живы!

— Вашими молитвами, пани, — щёлкнул каблуками мичман.

Кажется, выглядела и пахла я сейчас чуть лучше зомби, поднятого из гроба небрежным некромантом, но ни один мускул не дрогнул на лице молодого офицера.

— Не стану расспрашивать вас о ваших приключениях, — улыбнулась я, понизив голос, — просто примите мою благодарность!

Молоденький мичман смутился и снова поклонился, но я видела, что ему приятны мои слова.

Он проводил меня до каюты, по дороге коротко рассказав как добрался до корабля с помощью греческих рыбаков, и сдал на руки проснувшейся Груне. Смущённая служанка помогла мне переменить платье, освежить тело и заново расчесать сбившиеся косы.

Пока я укладывала две косы в высокую «корону», Груня сбегала на камбуз, принесла мне обед и сказала, что повар интересуется, что приготовить пану.

Черпая ложкой крупяную похлёбку с солониной, я размышляла над диетой Станислава. Понятно, что ему нужен белок, но мясо на борту только солёное. В его состоянии неразумно нагружать почки и печень, но и одной крупой кормить больного, как до сих пор делал Семён Петрович — не вариант.

— Передай повару, что пану нужна овсяная каша на воде, сдобренная изюмом и медом, а ещё можно омлет с небольшим количеством постного мяса, — тут я вздохнула, понимая, что ничего этого на борту, скорее всего, нет.

Груня убежала, и к тому времени, как я поела, она вернулась с подносом, на котором красовалась мисочка с жидкой кашей, плошка с омлетом и ещё целый кувшин сбитня, горьковатого от пряностей.

— Откуда? — только и сумела я вымолвить.

— Господин повар сказал, что пан Крушинский столько провианта для всех закупил, что он сам из интенданта вытряхнул капитанский запас! Даже пряности нашлись и мёд!

Я оценила. Пряности — тоже естественные антибиотики. Сбитень действительно мог помочь организму Мещерского в борьбе с воспалением.

— Они, оказывается, яйца в муке везут! — шёпотом добавила служанка, млея от восторга. — Так они не бьются, и господам офицерам на завтрак болтунью делают, а когда праздник — всем булки сдобные пекут!

Я радостно схватила поднос и с некоторым опасением направилась в лазарет.

Станислав уже не спал. Беспокойно ёрзал на своей узкой койке, но, увидев меня, замер. Всмотрелся, явно ожидая какой-то реакции, а я… просто отмахнулась от дурных мыслей. Ему лучше, это видно, а значит, наплевать на сантименты — буду ухаживать и кормить, ведь сейчас этот мужчина — единственный буфер между мной и этим жестоким, малоизвестным миром!

Сладкой овсянкой я Станислава, кажется, удивила.

Сама я всё ещё привыкала к особенностям эпохи. Сладкого здесь ели значительно меньше, чем в моё время (ах, как по-старчески звучит это «в моё время»!), а сахар был неоправданно дорог. При этом мёд считался «плебейской сладостью». В «приличных домах» не принято было подавать к чаю медовое варенье, только сваренное на сахарном сиропе.

Между тем Мещерский съел омлет с неким проблеском аппетита, а вот кашу пришлось скармливать ему по ложечке, отвлекая болтовнёй о встрече с Коршуновым, о погоде за бортом и моими шутками о вечерних концертах.

Держался он настороженно. Поглядывал на меня с подозрением, когда думал, что я на него не смотрю. Наверное, помнил свой бред и ждал от меня не то подвоха, не то заявления, что я не его Мари.

Не дождался.

Я давно решила, что буду молчать до последнего. Во-первых, не хочу чтобы меня упекли в дом для умалишённых. А во-вторых, что я без поддержки семьи? Не то время здесь и не то место, чтобы всерьёз кому-то рассказывать о своё попаданстве.

Накормив Станислава до сонного слипания глаз, я поправила ему одеяло, компресс, поставила рядом стакан сбитня и... ушла.

Близилась ночь, я хотела отдохнуть в каюте. Вытянуть ноги, распустить косы, чтобы утром, на «собачьей вахте», явиться в лазарет снова и, собрав все силы, помочь единственному по-настоящему важному для меня человеку пережить кризис.

Вот засело у меня в голове, что четыре утра — самое опасное время для больных и умирающих!