21

Груня хлопотала возле меня с ужином, но я велела ей не суетиться — попила немного затхлой воды, со вкусом бочки, и легла.

Сон меня накрыл беспокойный. В нём кружились лица короля Оттона и Леониллы, рядом маячили усачи, «лающие» на немецком, и тут же, словно далёкое эхо, слышался невесомый девичий голосок, модно грассирующий на французском:

— Мари́, вы нё дёвэ парлэ дё сёлё а пэрсо́н, Мари́!

Кто-то умолял меня: “Мари, вы не должны никому говорить об этом, Мари!” Но кто это был?

Проснулась я, услышав сквозь приоткрытое окно шаги на палубе. Смена часовых! Дёрнувшись, чуть не свалилась с узкой койки, но поспешила встать, размять тело, умыться, натянуть приготовленное с вечера платье и, накинув на голову платок, едва ли не бегом вышла на палубу.

Море было залито лунным светом. Я невольно застыла, любуясь тёмными волнами, бледным, чуть светлеющим небом и всё ещё яркими звёздами. В суете последних дней я совсем забыла о маленьких радостях жизни. О таких вот моментах. О внутренней тишине!

Постояв, держась за ванты, несколько минут, я глубоко вдохнула морскую свежесть и отправилась в тесный и душный лазарет.

Мои предположения сбылись — Станислав вновь метался на тощей подушке и постанывал.

Сбитень давно остыл, а компресс нагрелся. Пришлось будить прикорнувшего в углу матроса и отправлять его на камбуз.

Питьё он принёс не скоро — разогреть в условиях корабля та ещё морока, а вот холодной воды нашёл быстро, как и чистых влажных тряпок. Оказывается, своеобразный «медбрат» постирал днём всё, что я накидала в таз, и подсушил на рее.

Душевно его поблагодарив, я сначала напоила Станислава кипятком с мёдом и пряностями, а потом повторила «фокус» с солевыми компрессами.

К этому времени я уже чётко видела, что лечение помогает. Неизвестно, что именно повлияло, но края раны побледнели, гнилостный запах уменьшился, а в глубине пореза алела чистая плоть.

Рубец, конечно, будет некрасивый, грубый, но… рука останется на месте!

— Мари, — Мещерский разомкнул искусанные губы, — спойте, прошу вас. Мне… трудно сейчас оставаться наедине со своими мыслями.

Я его поняла. Ему больно, тянет хандрить. К тому же он смотрит на меня и видит, кажется, свою возлюбленную, а на самом деле абсолютно чужую женщину в её облике.

Вздохнув, я почти шёпотом запела «Молитву Франсуа Вийона». Не важно, что этой песни тут не знают, как и её автора. Сейчас она казалась мне самой правильной.

— Пока земля еще вертится,

Пока еще ярок свет,

Господи, дай же ты каждому,

Чего у него нет:

Мудрому дай голову,

Трусливому дай коня,

Дай счастливому денег...

И не забудь про меня.

Мещерский слушал, прикрыв глаза. Слушал и матрос в углу тесной каютки, слушали, наверное, и те, кто сейчас дежурил на палубе. Я старалась петь негромко, но в тот миг, когда я запела первую строчку, на корабль опустилась тишина, которую можно было потрогать.

— А теперь спите, пан, — шепнула я, сообразив, что провела в лазарете не один час. — Днём вас обязательно вынесут на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, так что набирайтесь сил!

Мещерский молча поймал мою руку и поднёс к губам.

Пять дней от Пирея до входа в Дарданеллы растянулись для меня в сплошную череду вахт у постели Станислава.

Остров Эвбея, турецкое побережье, смена парусов — обо всём этом я узнавала от офицеров за обедами, которые Груня приносила мне в каюту. Моим миром стал тесный лазарет, узкая койка и рука, которую я держала в своей каждый раз, когда оставалась наедине с Мещерским.

Он шёл на поправку медленно, рывками, с откатами и новыми приступами слабости. Но к моей огромной радости, рана — я видела это каждый день, меняя повязки — начала подсыхать и затягиваться. Края стягивались, гной отступал, порез понемногу покрывался тонкой розовой кожицей.

Проход через Дарданеллы занял двенадцать часов и запомнился мне общим напряжением команды. Капитан не сходил с мостика, офицеры передавали приказы, и несколько матросов дежурили на мачтах, готовые в любой миг убрать паруса. Как мне объяснил мичман Коршунов, встречное течение в проливе было настолько сильным, что каждое лишнее мгновение под парусом грозило снести корабль с курса.

Я почти не поднималась на палубу. Оставалась со Станиславом.

В тёмной каюте лазарета, где пахло лекарствами и потом, время текло иначе. Мещерский то проваливался в сон, то открывал глаза и подолгу смотрел на меня, будто пытаясь что-то вспомнить, что-то сложить из обрывков, хранящихся в памяти.

Он не говорил о том, что помнит свой бред. Не спрашивал, кто я и что со мной случилось. Просто смотрел и молчал, а я делала вид, что не замечаю этих взглядов.

Но руку мою он отпускал всё реже.

Когда его выносили на палубу — а я настояла, чтобы это делали каждый день, если позволяет ветер, — Станислав держался как знатный вельможа, принимающий подданных.

К нему подходили офицеры, говорили о пустяках, кто-то приносил гитару, кто-то раскладывал карты. Велись беседы, в общем, скучать ему не давали.

Мещерский кивал, отвечал коротко, но неизменно следил глазами, где я. Если я отходила к борту, его взгляд следовал за мной. Если задерживалась — он начинал беспокойно оглядываться, пока я не возвращалась в поле его зрения.

В эти часы я могла наконец сбежать в свою каюту, упасть на койку, вытянуть ноги и хотя бы час не чувствовать на себе этого тяжёлого, вопрошающего, неотступного взгляда.

У меня появлялось время привести себя в порядок, нанести на лицо маску, спасаясь от морского ветра и солнца, которые плохо действовали на традиционную аристократическую бледность. Ни шляпки, ни зонтики не защитили бы меня от загара, но хотя бы нежность кожи я смогла сохранить. Всё благодаря покупкам Станислава — он приобрёл самое свежее оливковое масло, так что я приготовила для себя подобие крема, сдобрив его капелькой розовой воды из подарков графини Шиловской.

Но проходило полтора часа, и я сама начинала беспокоиться. Хватило ли ему воды? Не замёрз ли? Не сбилась ли повязка? И снова я спешила на палубу, садилась рядом и брала его за руку.

Он сразу успокаивался.

В Босфор мы вошли на седьмой день. Город на берегах пролива раскинулся минаретами, белыми стенами и зеленью кипарисов. Константинополь — или Стамбул, как называли его турки. Я стояла у борта, вцепившись в леера, и смотрела на эту сказку, боясь моргнуть.

— Красиво, правда? — раздалось за спиной.

Я обернулась. Станислав стоял, опираясь здоровой рукой на косяк двери, ведущей вниз. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в расстёгнутом мундире, накинутом на плечи.

— Вам нельзя вставать! — рванулась я к нему.

— Уже можно, — он остановил меня жестом. — Доктор сказал, сегодня впервые можно попробовать. Вот я и пробую.