22

Заметно покачиваясь, Мещерский сделал несколько шагов в мою сторону. Я подхватила его под локоть, но он мягко высвободился, дошёл до борта сам и встал рядом, глядя на проплывающий мимо город.

— Я здесь уже был, — сказал негромко. — Давно. Два года назад. С поручением.

— С каким? — спросила я, с любопытством поглядывая на него.

Он усмехнулся уголком рта:

— С таким же, как всегда. Смотреть, запоминать, докладывать.

Мы помолчали. Внизу, под нами, шумела вода, рассекаемая форштевнем. На палубе матросы перекликались, убирая снасти перед входом в самое узкое место пролива.

— Вы так и не спросили, — он первым нарушил паузу.

— О чём?

— О том, что я говорил в бреду.

Я замерла. Сердце стукнуло раз, другой — и запрыгало в горле бешеным зайцем.

— Я думала, вы не помните.

— Помню не всё, — Станислав смотрел на воду, не на меня. — Обрывками.

Я молчала, боясь дышать.

Неужели сейчас он скажет, что я не та, не его Мари, и потребует объяснений?

Но услышала лишь тихий выдох:

— Марьюшка...

Снова пауза.

Мещерский явно ждал моей реакции. Но я не знала, какой именно. И потому просто стояла, отведя взгляд, чтобы он не заметил охватившего меня смятения.

— Я звал так только одну женщину в своей жизни, — сказал он с кривой усмешкой. Затем взял пальцами мой подбородок и заставил посмотреть ему в лицо. — Марию Березину. Но в бреду мне показалось, что вы — не она.

Ветер трепал его волосы, сдувал со лба прядь, которую я столько раз поправляла за эти дни. Лицо его было спокойным, даже отстранённым, но глаза — глаза смотрели на меня так, будто он уже знал правду.

— Это лихорадка спутала ваше сознание, — пробормотала я, молясь, чтобы он поверил. — И вообще, мало ли что в бреду привидится. Главное — самое страшное уже позади, воспаление спало, вы идёте на поправку.

— Это не ответ, — сказал он.

— А какой ответ вы хотите услышать? Эти дни я почти не спала, а если учесть моё неопределённое будущее, то мне сейчас не до воспоминаний о прошлом. И не до сантиментов.

Наверное, я высказалась слишком резко. Однако на это были причины. Его настойчивость пугала и раздражала меня. Но не тем, что моё самозванство будет раскрыто. Нет, я нервничала, потому что не хотела быть отвергнутой им.

Что, если, узнав о чужой душе в теле своей любимой, Станислав отвернётся от этой души? Я боялась увидеть в его глазах отторжение.

Он смотрел на меня и молчал, а я внутренне холодела под его взглядом. Это длилось пару минут, но мне показалось — целую вечность. Наконец он кивнул — медленно, будто принимая что-то для себя, внутри, без слов.

— Прошу прощения, — сказал, убирая руку. — Я был непозволительно навязчив. Позволите мне загладить свою вину?

И впервые за эти дни улыбнулся — не вежливой улыбкой «пана Крушинского», а по-настоящему, устало, чуть смущённо, но тепло.

У меня защипало в глазах. Я отвернулась к воде, чтобы он не заметил.

— Смотрите, — махнула рукой в сторону проплывающего мимо дворца, — это же Топкапы, да? Я читала, что там султанский гарем...

Он не дал мне договорить. Взял мою руку, сжал в своей — горячей, слабой, но твёрдой — и поднёс к губам.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За всё.

Я не ответила. Но внутри что-то тоненько задрожало, когда его дыхание коснулось моих пальцев. Он поцеловал их — легко, почти невесомо, но совсем не так, как целуют руки светским дамам.

Следующие дни «Сокол» продолжал двигаться в сторону Севастополя. Ветер переменился, и мы шли полным галсом — так быстро, как только могли. Погода была хорошей, расстояние сокращалось, Станислав креп с каждым часом, а я ходила по палубе с гордым видом, потому что целиком и полностью приписывала себе его спасение.

Семён Петрович не признавал моих заслуг. Ворчал, что я спасла «пана» своими молитвами.

Но мне было всё равно, что он думает. Спорить с ним не собиралась, вспомнив, что до конца XIX века врачи будут отвергать теорию микробов и фанатично стоять на своём: болезни вызывают не бактерии, а дурной воздух, миазмы и «нарушения соков организма».

Я просто радовалась, что Станислав идёт на поправку. К концу второй недели плавания он уже не просто вставал, а начал самостоятельно прогуливаться по палубе, держа руку на перевязи, плотно примотанной к телу.

Офицеры за обедами теперь сидели с нами за одним столом, и Мещерский вёл с ними долгие разговоры о политике, о флоте, о том, что ждёт Россию в этом году. Я слушала, вставляла редкие замечания и чувствовала, как он — украдкой, когда думает, что я не вижу, — снова и снова скользит по мне взглядом.

Он всё ещё всматривался. Всё ещё пытался понять.

Но теперь в его взгляде не было подозрения. Было что-то другое, то, чему я не могла подобрать названия.

В последний вечер перед Севастополем луна заливала палубу серебром. Я вышла подышать свежим воздухом, пока Груня готовит постель ко сну.

Станислав стоял на юте, у кормового флагштока. Будто замечтавшись, смотрел на лунную дорожку и даже не обернулся, когда я подошла.

— Не спится? — спросила я, останавливаясь рядом.

— Думаю, — ответил он.

— О чём?

Он помолчал. Потом сказал, не глядя на меня:

— О том, что будет завтра.

Я вздрогнула, ощутив внезапный озноб.

Сама мысль о завтрашнем дне, о русском берегу, о людях, которые нас там ждут, — всё это последние дни я старательно задвигала в самый дальний угол сознания. Здесь, на корабле, между мной и Станиславом, между мной и Груней, между мной и этой странной, вынужденной, но такой спокойной жизнью, был свой, особый мир. Завтра этот мир должен был рухнуть.

— Мне страшно, — честно призналась я.

— Знаю.

Станислав повернулся ко мне.

Лунный свет подсвечивал его лицо, делая кожу бледной, почти прозрачной, как мрамор, покрытый льдом.

— Скорее всего в Севастополе нам придётся расстаться.

— Что? — ахнула я.

— Да, послушайте, Мари, — он вдруг стал очень серьёзным, — инструкции, полученные мной насчёт вас, были предельно точными.

— И... что со мной будет? Вы уже знаете?

Страх плеснул в кровь порцию адреналина, я нервно сглотнула.

Станислав усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой:

— Догадываюсь. В Севастополе нас встретят агенты Третьего отделения. Вас заберут. Меня — скорее всего, тоже, но в другую сторону.

У меня перехватило дыхание.

— Станислав...

— Нет, дайте сказать, — он шагнул ближе и взял меня за плечо здоровой рукой. Вторая всё ещё висела на перевязи, но он словно не замечал этого. — Я не знаю, кто вы. Не знаю, что случилось с вами в Неаполе. Но знаю одно: той ночью, когда вы вытащили меня из пансиона, когда вы тащили меня через эту проклятую канаву, когда сидели у моей постели и не давали мне умереть — я понял, что мне всё равно.

— Что — всё равно? — прошептала я, запрокидывая голову, чтобы удержать его взгляд.

— Всё.