3

И снова в груди что-то радостно тренькнуло.

Глупая надежда подняла голову, зашептала: он испугался за меня! Значит, неравнодушен!

Но здравый смысл тут же ее осадил: не за меня он испугался, а за провал своей миссии. Мы ведь уже выяснили, что им движет, так что хватит иллюзий. Даже если Станислав что-то испытывает ко мне... или, скорее, к своей Мари, что тоже не добавляет мне радости... В общем, он прежде всего агент Бенкендорфа, а я — его задание.

Мне не хотелось, чтобы он знал, что меня гложет. Медленно освободив руку, я подняла на него спокойный, как мне казалось, взгляд и быстро сменила тему:

— Вам ничего не показалось странным?

Благо мы были вдвоем и могли посекретничать.

Он тут же подобрался:

— О чем вы?

— Эти люди. Король сказал, среди них есть датчане, значит это происки датской разведки? Но почему они хотели меня похитить? Почему не убили на месте, если я им так мешаю?

Мещерский несколько мгновений задумчиво смотрел на меня. Похоже, он и сам задавался этим вопросом. Затем высказал свои догадки:

— Я не уверен, что за вашим похищением стоит датский трон. Вы же слышали его величество? Среди похитителей были баварцы и подданные иных немецких княжеств. Что если вас пытались похитить соперники датчан?

— Прусс? — изумилась я, едва успев прикрыть рот ладонью. — Но зачем им это? Разве мы с ними не в одной лодке?

— Иногда вы очень странно выражаетесь, М... Марцелина. А порой и ведете себя необычно, — заметил он почти шепотом, не отрывая от меня пристального взгляда.

Я попыталась отвлечь его шаловливой улыбкой:

— Конечно же я изменилась. Мы с вами столько не виделись.

— Два года и два месяца, — его взгляд стал еще пристальнее, еще пронзительнее, будто хотел забраться мне в душу. — Не так уж много.

— Для вас — может быть. А для меня прошла целая жизнь.

Тут я ничуть не лукавила. И мне не нравилось, что он продолжает меня испытывать, будто и правда подозревает, что его Мари давно не Мари.

В глазах Станислава мелькнула какая-то тень.

— Вы правы. Мне пора привыкнуть, что барышни, которая некогда вскружила голову молодому поручику, больше не существует. Простите. Сейчас нам лучше решить, что мы будем отвечать на вопросы короля. А он непременно задаст эти вопросы, потому что вряд ли им руководила любовь к ближнему, когда он так настойчиво звал нас сюда.

С этими словами он оглядел пышно обставленную гостиную, и я невольно повторила за ним.

— У вас есть предложения?

— Да, нам лучше придерживаться версии с турецким гаремом. Нет ничего странного в том, что христиане воруют женщин. В этих водах полно пиратов, контрабандистов и прочего отребья. А у таких людей нет ни веры, ни подданства, ни законов.

Я возразила:

— А если они сознаются, что пытались меня похитить не для гарема?

Вся эта версия была шита белыми нитками. Стоит одному из наемников расколоться — и правда всплывет.

— Вряд ли. Если я прав и тут замешана Пруссия, то за вашим похищением стоит сам Йозеф фон Радновиц — серый кардинал при дворе Вильгельма. А он очень тщательно отбирает людей для подобных заданий.

— А если не правы? — я продолжала настаивать.

— Даже если неправ. К тому времени, как всплывет правда, мы будем уже далеко отсюда.

— Но...

Мне пришлось замолкнуть и встать вслед за Мещерским, потому что двери без предупреждения распахнулись. В гостиную рука об руку вошли король и королева Греции.

Если Оттона Первого я уже рассмотрела и нашла привлекательным, то его супруга была совершенно обычной. Не уродиной, конечно, но и какой-то особой красотой не блистала. Молодая шатенка, обычная, каких много. Рослая, статная, с белой кожей и по-птичьи круглыми серыми глазами.

Королева Амалия явилась в немецком платье с корсетом и пышными юбками. Ее шею охватывала нитка жемчуга, в ушах поблескивали крошечные бриллианты. Оттон тоже переоделся: сменил мундир на сюртук.

После поклонов и приветствий нам дозволили сесть. А дальше потекла светская беседа, одинаковая в любой стране в любое время. Говорили о погоде, о приятном штиле, о грядущей жаре, о блюдах традиционной немецкой кухни, о снеге и праздниках — в общем, обо всем и ни о чем.

Казалось бы, можно расслабиться. Однако мешали взгляды, которые Оттон то и дело бросал на меня из-под густых ресниц. Меня настораживал его интерес.

А что если арестованные “турки” уже раскололись и выложили всю правду? Что если король Греции и по совместительству второй сын ныне действующего короля Баварии решит использовать меня в своих целях? Это было вполне логично, если вспомнить историю. Бавария и Пруссия почти всегда играли на одной стороне.

Но сделать я ничего не могла. Да и Мещерский сохранял ледяное спокойствие.

Вскоре нас пригласили к столу, чему я была несказанно рада. Там разговор продолжился. Нам пришлось обсуждать урожай оливок, дороговизну хлеба и скудость афинских рынков. Примиряло с ситуацией лишь то, что кормили нас сытно, исключительно немецкими блюдами, угощали рейнскими винами и баварским пивом.

Утолив первый голод и пригубив вина, я почувствовала сонливость. Голова стала тяжелой, глаза так и норовили закрыться. Хотелось зевнуть и привалиться к плечу Станислава. Но царственные супруги никак не желали нас отпускать. Наоборот, атмосфера за столом начала накаляться, потому что королева Амалия заметила взгляды своего супруга. Ее улыбка стала натянутой, а серые глаза заметались между моим лицом и профилем Оттона.

— Вы говорите, путешествуете из Италии? — будто бы между прочим вспомнил король, когда принесли десерт. — Довольно долгий путь для частного визита. И куда же направляетесь, если не секрет?

Вопрос прозвучал непринуждённо, но напряжение только усилилось. Светская болтовня подходила к концу.

Станислав, сидевший прямо и собранно, несмотря на боль в плече, сделал едва заметный вдох.

— Какой уж тут секрет, ваше величество. Мы направляемся в Константинополь, закупиться товаром, — произнёс он с той же непринуждённостью. — Неаполитанские ткани, греческий шёлк... Османские рынки сулят немалую выгоду. А моя супруга пожелала разделить тяготы пути и увидеть древности.

— Как романтично, — заметил Оттон, снова задерживаясь взглядом на мне. — И вы, фрау Крушинская, разделяете страсть супруга к... коммерции? Или вам по душе больше древности?

Это был вопрос с подоплёкой. Женщина, интересующаяся торговлей, в этом веке — явление подозрительное.

Опустив глаза, я изобразила смущение и позволила себе лёгкий, почти девичий смешок.

— О, ваше величество, я просто обожаю красивые вещи. А что может быть прекраснее античных мраморов? Мой муж так любезно согласился показать мне свет!

Свои слова я подкрепила взглядом, полным обожания, который бросила на Станислава. И увидела, как дрогнул уголок его губ. Только не поняла, он одобряет мою игру или она его раздражает?

— Превосходно, — кивнул Оттон, продолжая смотреть на меня. — А из какой именно части Польши вы прибыли? Род Крушинских... мне что-то не знаком.

Он спрашивал меня. А я не знала, что на это ответить!