39

У крыльца Третьего отделения стояла знакомая чёрная карета. Строганов помог мне сесть, я привычно выпрямила спину и уставилась в закрытое окно, стараясь не гадать, куда меня везут. В Зимний дворец? Или уже в Летний? Императорская семья делила время между двумя резиденциями, переезжая со сменой сезонов.

Сейчас весна, только что отгремели пасхальные торжества, началась «Красная горка» — неделя, когда играли свадьбы, радуясь завершению зимы и долгого поста. Знатные семьи не пренебрегали этим обычаем, считая красивую весеннюю свадьбу удачным завершением сезона. На самых громких торжествах положено присутствовать императору или наследнику...

Значит, государь ещё в городе.

Карета остановилась. Строганов подал руку, я вышла, мельком огляделась под густой вуалью и едва не споткнулась.

Мы стояли во внутреннем дворе особняка пыльно-розового цвета — того самого, который в этом времени называли «цвет бедра испуганной нимфы».

Я узнала его. Особняк Строгановых на Мойке.

В моей прошлой жизни я бывала здесь на концертах, бродила по гостиной с обоями из «Ложи Рафаэля». А теперь меня привезли сюда как узницу. Да, судьба иной раз любит пошутить, но как-то чересчур жестоко.

Мои воспоминания наложились на легкий страх Мари. Она тоже бывала в этом доме и помнила хозяйку — Софью Владимировну, урождённую княжну Голицыну. Сухопарая немолодая дама пользовалась большим уважением императорской четы, и сам Николай Павлович частенько заглядывал в этот дом.

Мари случалось сопровождать императрицу в поездках «по старым нашим любезным приятельницам», и она хорошо помнила удивительно умный взгляд тёмных глаз графини Строгановой.

Между тем мой сопровождающий подвёл меня к другой карете — изящной, лакированной, даже нарядной, с гербом Строгановых на дверцах и попонах.

— Княгиня, я позволил себе одолжить карету тётушки, — сказал он, — дабы избежать сплетен.

— Благодарю вас, сударь, — ответила я, устраиваясь на пышных подушках насыщенно-винного цвета.

Строганов сел напротив и стукнул в стенку кареты, подавая сигнал к отправлению.

Я припомнила, что графиня к этому времени давно была вдовой и нередко выезжала в трауре, направляясь в церковь или на кладбище. Вряд ли кто-то из знакомых удивится, увидев в её карете даму в тёмном, скрывающую лицо, да ещё в сопровождении племянника.

Впрочем, чужое мнение сейчас меня не волновало. Я смотрела на город — такой родной и такой чужой, знакомый до каждой улочки и совершенно не мой. Набережные, дворцы, люди в экипажах и пешие — я чувствовала себя призраком, который видит свой мир, но не может к нему прикоснуться.

Судя по всему, мы ехали в Зимний дворец.

От Мойки до Дворцовой площади пешком всего семь минут, особенно если нырнуть в арку Главного штаба... Но мы свернули направо, проехали вдоль реки, и я жадно ловила взглядом здания с вывесками, где мелькали «яти» и апострофы.

Вот мелькнул знакомыми перилами Певческий мост, и мы снова въехали во двор — внутренний двор старой части Зимнего дворца, полный телег с дровами, углём, продуктами и ещё Бог знает чем. Шум стоял невообразимый, так что на нашу карету никто не обращал внимания.

Строганов вышел первым, отдал команду сопровождающим, и нас быстро и ловко провели к одной из боковых дверей.

Лестница — простая, без особых украшений, не то фрейлинская, не то вовсе служебная. Запахи горящего воска, масла, ароматы пачули, фиалки и сандала. Под ногами — суконная дорожка. И наконец маленькая комната в строгих синих тонах, с тёмной мебелью и белым потолком, щедро украшенным лепниной.

Я помнила восстановленный кабинет императора — он выходил окнами на Неву, поражая размерами и великолепным видом. Здесь же окна были небольшие и аккуратно задрапированы синими портьерами с золотыми кистями. Я не могла понять, в какой части дворца нахожусь, и не осмеливалась сдвинуться с места, чтобы подойти к окну.

Строганов оставил меня на пороге и вышел.

Я вздохнула, заставляя себя не двигаться, и обратилась к памяти Мари. Похоже, император любил устраивать провинившимся долгое ожидание, исподволь наблюдая за человеком. Зимний дворец так часто перестраивали и улучшали, что практически в каждой комнате был свой «секрет» — балкончик или галерея наверху, двери, спрятанные за обшивкой, слуховые трубки, «глазки». Не только в старинных замках Европы монархи желали всё знать о своих приближённых.

Я стояла, опустив взгляд, приняв самый скромный и смиренный вид. Рассматривала свои руки — тонкие пальцы, узкие кисти — в полупрозрачных перчатках.

Скользнула взглядом ниже — на подол платья. Коричневая шерсть, напоминающая школьные платья эпохи СССР, выглядела почти оскорбительно на фоне тонкого шёлкового ковра и дорогой обивки стен.

А уж мебель… Чёрное дерево со вставками из перламутра, дорогой чернильный прибор из чернёного серебра с золотыми деталями, статуэтки из нефрита, или жадеита…

Кабинет мужской, дорогой, но кажется, не императорский. На стене нет карты, не видно гербов. Скорее всего, кто-то из великих князей одолжил отцу кабинет для аудиенции. Тайной аудиенции с непредсказуемым результатом.

Монастырь? Ссылка? Или то, что для меня страшнее всего — возвращение к мужу?

Я стояла, чувствуя, как под платьем тяжелеют ноги. Шёлковый ковёр пружинил под подошвами туфель. Где-то за стеной часы отбивали минуты. Я считала удары, но сбилась на пятом. Руки начали дрожать. Не помогло даже то, что я сжала их крепче.

В голове бесконечным рефреном звучали фразы, которые Барков велел запомнить: я была одна в чужой стране, муж лишил меня средств и объявил душевнобольной, я была в горячке после смерти близкого человека, я не думала о политике, я думала о душе, я простила мужа, но не могу больше жить с человеком, который не защитил меня, развод и покой…

Вдруг драпировка слева дрогнула. Я услышала шаги — ровные, уверенные, без спешки. Головы не подняла, так и сверлила взглядом пол, а от каждого шага по спине пробегала ледяная волна.

Шаги остановились напротив. Тишина сгустилась, процент кислорода в комнате будто уменьшился — мне резко стало его не хватать. Я замерла, боясь шевельнуться.

— Вы всё так же хороши, княгиня, — раздался надо мной усталый мужской голос.

Тело сработало само, заученно склоняясь в глубоком реверансе. Я застыла в неудобной позе и только тогда заметила, что руки так и продолжают дрожать.

— Поднимитесь, — сказал он. — Я хочу с вами поговорить.