38

О чём тут думать? Посланник? Начальство? Разве кто-то из них интересовался жизнью русской княгини? Ее никто не навещал, не было даже попыток узнать, почему изысканная красавица, фрейлина императрицы перестала появляться на приемах!

В Неаполе Мари была совершенно одна. Ни родственников, ни денег. Шиповскую к ней не пускали, личную горничную убили. Я не собиралась повторять её судьбу.

— Я была беззащитна. Испугана. Я боялась, что муж объявит меня сумасшедшей и что посланник поверит ему, а не мне.

Барков чуть заметно покачал головой.

— Слишком длинно. И слишком эмоционально. Государь не любит, когда ему рассказывают о страхах. Ему нужны факты. Скажите так: «Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и объявил душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу и не поместит меня в лечебницу».

Он сделал паузу.

Я хотела возразить, что Мишель объявил о моём сумасшествии позже, когда я уже сбежала. Но поняла, что лучше не спорить. В конце концов, какая разница, когда это случилось?

— Это подчеркнёт безвыходность вашей ситуации, а так же отсутствие умысла против мужа, — добавил Барков, видя, что я колеблюсь. — Вы не бежали — вы спасались. Понимаете разницу?

Я кивнула.

— Хорошо. Повторите.

— Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и объявил душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу.

— Добавьте: «и не поместит меня в лечебницу», — закончил за меня Барков. — Иначе фраза повиснет. Запомните.

Он помолчал, затем продолжил:

— Второе. Государь спросит о письмах. Почему вы писали великой княжне о предсказании, зная, что такие сведения могут поколебать доверие к императорской фамилии?

— Потому что была молода. Глупа, суеверна. Я испугалась за жизнь великой княжны и не подумала о последствиях.

Барков молчал. Потом снял очки, промокнул спинку носа платком, надел обратно.

— Это не годится, княгиня. Во-первых, государь не поверит, что фрейлина императрицы, воспитанница лучшего пансиона, была глупа. Во-вторых, суеверие — не порок, но и не оправдание.

Я сжала руки на коленях.

— Что же мне сказать?

Он выдержал новую паузу, потом добавил тише:

— Женская впечатлительность, княгиня. Горячное состояние. Это прощают.

Политический расчёт — нет. Вы поняли?

Я кивнула.

Значит, мне нужно притвориться слабой, растерянной, почти безумной — какой угодно. Главное, не отдающей отчёта своим поступкам.

— Повторите.

— Я была в горячке после смерти близкого человека. Мне казалось, что если я не предупрежу, на моей совести будет ещё одна смерть. Я не думала о политике, только о душе.

— Хорошо. Теперь третье. Государь спросит, что вам известно о заговоре.

Я открыла рот, но он снова остановил меня жестом.

— Здесь вы будете отвечать только то, что уже рассказали мне. Покушения, связь вашего мужа с сомнительными личностями, подозрения на датский след. Ни слова

о господине Мещерском. Государю не нужно знать, какую роль он играл в вашем спасении. Это детали, которые его не интересуют.

— Но он же мой...

— Ваш спаситель, — перебил Барков сухо. — И офицер, выполнявший особое поручение. Этого достаточно. Если государь спросит, кто вас сопровождал, назовите фамилию Крушинский и скажите, что он был нанят для охраны.

Подробности оставьте при себе.

Я хотела возразить, но он посмотрел на меня так, что слова застряли в горле.

— Вы понимаете, княгиня, что сейчас на кону не ваша романтическая привязанность, а ваша свобода? Говорите только то, что нужно. Ничего лишнего.

Я сжала зубы и кивнула.

— Теперь, — тон советника вновь смягчился, — поговорим о том, как лучше подать вашу историю. Император ценит искренность, но не терпит скандалов. Вы должны выглядеть запутавшейся, но не злонамеренной.

Он помолчал.

— О муже. Не жалуйтесь на него слишком громко. Скажите, что вы простили его, но не можете больше жить с человеком, который не защитил вас. Государь не любит, когда женщины выносят сор из избы. Ваше горе должно быть тихим и достойным.

— А если я не простила? — вырвалось у меня.

Барков усмехнулся.

— Вы можете не прощать, княгиня. Но государю об этом знать необязательно.

Я проглотила слова возражения.

— О предсказании, — продолжил он. — Говорите о нём как о детской страшилке, которой вы больше не верите. Вы переросли эти глупости. Сейчас вы смотрите на них с улыбкой, как на болезненное наваждение, которое прошло.

Он одарил меня многозначительным взглядом, потом жёстко добавил:

— И ни слова о баронессе фон Шталлер. Это семейное дело, не государственное. Если государь спросит о ней — скажите, что не помните подробностей, всё смешалось в горячке. А лучше вообще о ней не упоминайте. Её не было ни в вашей жизни, ни в жизни вашего мужа.

Я ощутила, как мои глаза расширяются, и вдруг поняла.

Всё это. Весь этот спектакль под названием «репетиция». Барков здесь не ради того, чтобы помочь мне. Он защищает своё ведомство! Репутацию Третьего отделения — и это приказ, отданный свыше.

— Вы знаете, кто она, — сказала я, глядя в его глаза сквозь стёкла очков.

Барков посмотрел на меня долгим, напряжённым взглядом.

— Я многое знаю, княгиня. И вы тоже. Но есть вещи, о которых лучше молчать. Ради вашей же безопасности.

— Тогда что я должна сказать?

Он немного расслабился.

— Скажите, что хотите развода и возможности скромно жить в тишине, вдали от света. Не просите наказать мужа или вернуть приданое. Только покоя.

— Разве я не должна желать справедливости?

— Нет, не должны. Или забыли, что вы христианка? — усмехнулся Барков. — Вам уже даровали главную ценность — вы живы. Остальное в руках Божьих и его величества.

Я опустила взгляд, чтобы скрыть сарказм. Но в голосе он всё же прорвался:

— Вы готовите меня не к защите, а к полной капитуляции.

— Я готовлю вас к выживанию, княгиня, — поправил он спокойно. — Разницу чувствуете? Вам повезло, что я должен вашей семье. Иначе бы этого разговора не случилось.

Семья?

Я резко выпрямилась.

Он упомянул о семье? Неужели это матушка постаралась через императрицу? Или брат Александр?

Не дожидаясь ответа, советник потянулся за колокольчиком.

— Сейчас вас отвезут к государю. Будьте скромны, отвечайте тихо, смиренно, не перебивайте. Если его величество начнёт гневаться — молчите и ждите. Не оправдывайтесь, не плачьте. Просто молчите.

Прежде чем вызвать конвойного, он добавил ещё, глядя на меня с почти человеческим теплом:

— Вы умная женщина, княгиня. Думаю, справитесь.

В кабинет на звук колокольчика заглянул Строганов. Я поднялась и была уже на пороге, когда в спину долетела ещё одна фраза:

— На аудиенции будете только вы и государь. Но если вы решите воспользоваться ситуацией и сказать что-то лишнее...

Он не закончил. Не надо было. Я и так всё поняла.