37

Пасха отшумела, и дни потянулись серой чередой — я уже перестала их считать. Каждое утро просыпалась с мыслью «сегодня», и каждый вечер ложилась с той же.

Вышивала розы: красные, белые, розовые, крестик за крестиком, лишь бы занять руки и не думать. Читала Библию — для того же. Ждала.

Птиц за окном давно не слышала. То ли улетели, то ли я перестала их замечать. Дни шли, а ничего не менялось.

Но на четвёртый день после Пасхи дверь открылась без стука. Я подняла голову от пялец.

На пороге стоял Иван Никитич. Обычно он заходил раз в сутки, спрашивал, не нужно ли чего, и уходил, но сегодня он выглядел как-то иначе. Подтянуто… строго.

Дуняша встрепенулась, поправила передник, а я отложила вышивание.

— Что-то случилось?

Он поджал губы. Без фуражки, сюртук застёгнут на все пуговицы — обычно он расстёгивал верхнюю. Я смотрела на эти пуговицы и чувствовала, как холодеют пальцы.

— Сегодня за вами прибудут, — сказал он негромко. — Велено быть готовой к девяти.

— Куда?

— Всё туда же.

Я ждала продолжения, но он молчал.

— Зачем?

— Вам объяснят на месте, — комендант так и не посмотрел мне в глаза. — Прошу приготовиться.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Я стояла посреди комнаты, сжимая пальцы, и чувствовала, как под рёбрами медленно разрастается холод. Меня уже допрашивали, я всё рассказала. Зачем снова?

Я подошла к окну. Двор был пуст, часовой у ворот, как всегда, перекинул ружьё через плечо. Солнце светило, и от этого света всё казалось обманчиво спокойным — словно ничего не происходит.

А может, решение насчёт меня уже приняли? Ссылка, монастырь, каторга...

Слова Баркова всплыли в памяти, но я заставила себя остановиться. Не гадать, не накручивать — только хуже будет.

— Дуняша, помоги одеться.

Она растерялась:

— Куда?

— Не знаю, но надо быть готовой.

Я достала из шкафа тёмно-серое платье — то самое, в котором ездила на прошлый допрос, разложила на кровати. Дуняша посмотрела на него, потом на меня.

— Это?

— Это.

Я сняла домашнее, бросила на стул. Сорочка, юбки, платье — одевалась молча, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Волосы собрала в гладкий узел, никаких украшений, никакой косметики. Пусть видят бледное лицо и тёмные круги, пусть запоминают такой — если есть что запоминать.

— Груня где?

— За обедом пошла.

— Когда вернётся, скажи, что меня увезли. И чтобы не волновалась.

Я села на стул, сложила руки на коленях и стала ждать. Что я скажу? Кто будет спрашивать? Я заставила себя дышать ровно, вспомнила, как стояла перед Барковым, как отвечала. Справлюсь, справлюсь и сейчас. Надо.

В коридоре послышались шаги — не один, несколько. Шли ровно, не спеша, с той уверенностью, которая бывает у людей, знающих: их здесь ждут. Я встала, поправила платье, одёрнула рукава, сделала глубокий вдох — ещё один, но это не помогало.

Дверь открылась. На пороге стоял Строганов, за его спиной — Мерцалов. Те же серые сюртуки, те же пустые лица.

— По поручению его превосходительства. Прошу следовать за нами.

Я кивнула.

— Одну минуту.

Дуняша подала мне плащ и встала у стены, опустив глаза. Но едва я шагнула через порог, как увидела Груню с подносом. Моя камеристка побледнела, заметив мужчин. Руки её затряслись, и посуда задребезжала.

— Княгинюшка?..

— Меня вызывают, — я попыталась улыбнуться. — Не волнуйся. Я скоро.

Строганов взял меня под локоть.

— Пора.

Оборачиваться я не стала.

Та же лестница, те же ступени. Строганов впереди, Мерцалов сзади. Я шла, глядя в спину Строганова. Она у него была широкая и прямая, как у всех военных.

На улице моросил дождь. У ворот стояла карета с задёрнутыми занавесками. Я села внутрь, Строганов — напротив, Мерцалов забрался на козлы. Колёса застучали по булыжнику.

В темноте кареты лицо Строганова казалось серым, безжизненным. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. А я потихоньку разглядывала его и думала: интересно, если спрошу сейчас, куда и зачем меня везут, он ответит? Нет, вряд ли. Лучше молчать.

Мы ехали той же дорогой — я узнавала повороты по стуку колёс, по тому, как карета кренится на мосту. Значит, не в другое место, а на Мойку, в Третье отделение. Зачем? Может, это из-за Мишеля? Может, он написал Бенкендорфу письмо?

Я сжала пальцы и приказала себе не гадать, не накручивать — всё равно не угадаю.

Карета свернула во двор и остановилась. Строганов подал руку, я вышла. Тот же двор, то же здание: гранитные ступени, тяжёлая дверь, холл с мраморным полом и дорогими коврами, тот же запах воска, чистоты, казённой пустоты. В этот раз я восприняла всё это как данность. Новизна улетучилась, сменившись нарастающей тревогой.

Меня провели по коридору в знакомую комнату.

— Ожидайте.

Я осталась одна. Села на стул, сложила руки на коленях, посидела минуту, потом встала — не сидится. Заходила по комнате: три шага туда, три обратно, считала, потом перестала считать. Может, сейчас войдёт не Барков, а сам Бенкендорф? Или...

Самое страшное пришло в голову не сразу — я отгоняла его, но оно возвращалось, как муха, от которой не отмахнуться.

Аудиенция.

Слово ударило где-то под рёбрами.

Я остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце то прыгало в горло, то падало на самое дно желудка, и тогда на висках и спине выступал холодный пот.

Император. Неужели я сейчас предстану перед императором — самим Николаем Первым, тем самым, которого знала лишь по портретам?

Вдох, выдох, дыши, Маша, дыши глубоко, ровно. Ты справишься. Справлялась же раньше — в Неаполе, в Афинах, и тут тоже справишься. Должна.

В коридоре послышались шаги и остановились у двери.

Я отступила от окна, поправила платье, одёрнула рукава, сделала глубокий вдох — ещё один.

Дверь открылась.

На пороге стоял Барков — в другом сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, с орденом на шее. Собранный, торжественный, не такой, как в прошлый раз. Я даже растерялась на секунду — он выглядел почти нарядно.

— Садитесь, княгиня.

Я вернулась на стул, он опустился в своё кресло за столом.

— Вы, наверное, удивлены, что я вновь пригласил вас сюда? — советник помолчал.

— Причины есть. Император потребовал личного доклада по вашему делу.

Аудиенция назначена на сегодня.

Я сжала руки на коленях, чтобы не дрожать, но это не помогло — они всё равно дрожали.

— Государь хочет меня видеть?

— Да. И прежде чем вы предстанете перед его величеством, мы должны подготовиться, чтобы не вышло неловкостей.

К концу фразы голос Баркова изменился. Стал по-отечески мягким.

У меня в желудке всё сжалось. Эта мягкость напугала больше, чем если бы статский советник кричал.

— Я задам вам несколько вопросов, — продолжил он. — Те, что, вероятно, задаст государь. Вы будете отвечать без лишних слов, без эмоций, только факты.

Барков откинулся на спинку стула. Стёкла его очков блеснули, сделав лицо похожим на непроницаемую маску.

Барков откинулся на спинку стула. Стёкла его очков блеснули, сделав лицо похожим на непроницаемую маску.

Советник разглядывал меня так, будто решал, что делать дальше. А я замерла, чувствуя, как воздух в лёгких становится тяжёлым. Мне захотелось рвануть ворот платья, открыть окно и высунуться наружу, подставляя голову мелкому дождику. Но я по понятным причинам не двинулась с места.

— Итак, государь спросит, почему вы бежали от мужа, а не обратились к русскому посланнику в Неаполе или к начальству вашего супруга, — Барков в упор посмотрел на меня. — Что вы ответите?

Я открыла рот, но он поднял руку.

— Не спешите. Подумайте.