36

Когда вернулась Груня с чайным подносом, нам пришлось прервать разговор.

Впрочем, уже и так всё было ясно. Маменька оказалась совсем не такой, как я о ней думала. Воспоминания Мари создали у меня ложное впечатление бессердечной женщины, готовой отдать дочь замуж за любого мерзавца, лишь бы это было «на благо семье». Но теперь, узнав её лично, я поняла: она искренне заботилась о своих детях. Да, её понятие «счастливого брака» соответствовало воспитанию и эпохе, но она действительно желала Мари добра, как и двум другим дочерям.

В глазах Марии Фёдоровны Мишель Барятинский был лучшим выбором, чем нищий Мещерский. За Мишелем стояли знатный род, приличная должность и деньги. А ещё — его клятвы сделать супругу счастливой.

Может, давая их, он тоже был искренен? Но если так, то когда всё сломалось?

Я смаковала крепко заваренный чай, аккуратно пробовала пирожные и одним ухом слушала, как маменька рассказывает про других детей, про благотворительный проект, который она организовала вместе с императрицей, про выглянувшее солнце и весенние цветы.

Но сама думала о другом. О браке Мари и Мишеля. И чем больше думала, тем больше начинало казаться, что в случившемся виноваты оба.

Мари не просто не могла, она не хотела забывать Станислава. Не хотела становиться счастливой с другим. Для неё брак был наказанием, на которое она сама себя обрекла. Она шла под венец как на эшафот, и никакие попытки мужа сблизиться не изменили её отношения.

Сколько Мишель терпел холодность жены и жертвенный вид, с которым она ложилась в супружескую постель? А потом тот выкидыш, о котором шептались служанки... Она восприняла его как доказательство, что должна и дальше нести свой крест. Потому, наверное, и не сопротивлялась, когда её стали травить. Просто тихо угасала, отдав себя в руки судьбы. Мечтала о встрече с любимым там, за порогом жизни...

Только любимый всё это время был жив!

От досады я дёрнула рукой, ставя чашку, и та звякнула о фарфоровое блюдце.

— Милая, тебя что-то беспокоит? — мать тут же одарила меня цепким взглядом. — Ты выглядишь бледной.

— Это всё климат, — я поспешила развеять её подозрения. — Мне иногда позволяют гулять во внутреннем дворе, там есть несколько клумб, деревья, скамья. Но очень мало солнца. После яркости Неаполя я здесь всё время мерзну.

— Ты похудела, — констатировала она, задержав взгляд на тонком запястье, которое и правда выглядело болезненно хрупким. — Я упаду в ноги императрице. Сейчас все заняты подготовкой к свадьбе великой княжны, но я постараюсь добиться хотя бы выезда в имение.

На самом деле я даже успела набрать несколько килограммов во время морского путешествия. Но они все истаяли, едва я попала в руки Геккеля, а потом и сюда — в дом для особых свидетелей. И дело было не только в отсутствии солнца.

Нервы, стресс, неопределённое будущее, отсутствие гарантий, непонимание, как из этого выйти с наименьшими потерями... Всё сложилось одно к одному. А ещё купленные Груней припасы быстро закончились, ведь я не могла не поделиться ими со своей служанкой. За новыми покупками её не пускали. Питание же в крепости оставалось на удивление скудным и однообразным.

Матушка провела со мной несколько часов, делясь светскими новостями под неусыпным оком Дуняши. Но перед тем как пришло время ужина, в комнату коротко постучали и внутрь заглянул конвойный.

— Пора, — вздохнула княгиня Березина, поднимаясь.

Я молча поцеловала ей руку. Кажется, этот порыв принадлежал прежней Мари, но мне было всё равно. Эта величественная женщина встряхнула мой тесный мирок.

А через два дня пришла Пасха.

С самого рассвета по коридорам носились запахи бараньего жаркого, розового масла, которым сдабривали куличи, ванили от творожных «пасок» и красного вина — от утирающих усы караульных.

Я поддалась общему настроению: накануне вымылась, долго молилась, что в прошлой жизни мне было несвойственно. Утром велела подать то самое французское платье, уложить волосы и украсить комнату вышитыми платочками — больше ничего подходящего не нашлось.

На службу в собор меня не отпустили, но после полудня отец Агафангел заглянул в мою келью с крестом и «теплотой» в руках. За ним тащился служка с корзиной, полной яиц, куличей, пасок, кусков окорока и ещё чего-то «скоромного» из подношений благотворителей.

— Княгиня, Христос Воскрес! — объявил он с порога.

— Воистину Воскрес, батюшка!

Я радостно обнялась с немолодым священником, поцеловала крест, потом приняла благословение и крашеное луковой шелухой яйцо, помня, что только благодаря добросердечию этого человека мне повезло встретиться с матушкой и Александром.

Корзину оставили мне.

— Разговейтесь в честь праздника, ваша светлость, — улыбнулся священник.

В его прищуренных глазах мелькнуло что-то такое, что я поняла: разбирать корзинку лучше самой.

Батюшка обернулся к Груне и Дуняше:

— А вы чего не были на службе? Вам же по крепости ходить можно! Ну-ка выйдем, болтушки. Я вам сейчас епитимью наложу за лень!

Пока служанки лепетали оправдания в коридоре, я быстро перебрала содержимое корзины. Яйца, куличи, пасхи — всё не то. Только на самом дне обнаружился свёрток. Я моментально переложила его под подушку. Потом посмотрю!

— Груня! — крикнула я, придав лакомствам в корзине прежний вид. — Вели самовар ставить! Будем чай пить и Бога хвалить!

Груня убежала. Дуняша осталась, не спуская глаз с того, как я режу окорок, раскладываю на тарелке пирожки и нюхаю веточки вербы, украшенные бумажными цветами.

Бумажными ли? Я присмотрелась. Ох, кажется, это от маменьки подарок. Цветы не бумажные — шёлковые! И связаны дорогой лентой.

Настроение и так было солнечным, а тут вообще захотелось петь и танцевать. Улыбаясь, я схватила крашеное яйцо, сделала несколько танцевальных па по комнате и остановилась напротив Дуняши.

— Христос Воскрес, Дуняша, — сказала я, протягивая ей яйцо. — И ты садись с нами чай пить. Нынче праздник!

Дуняша на миг растерялась, но яйцо взяла. Переступила с ноги на ногу, глянула на дверь, потом на меня.

— Садись, садись, — повторила я, пододвигая ей стул. — Что ты будешь? Чай? Пирожное? Окорок?

— Я… благодарствую, ваше сиятельство, — она опустилась на краешек стула, так и держа яйцо в руках, будто не зная, куда его деть.

Груня внесла самовар, грея трубами и расплёскивая воду. Увидев Дуняшу за столом, удивилась, но ничего не сказала. Только поставила на стол чашки, блюдца, вазочку с вареньем.

— Светит нам нынче солнышко, — сказала я, наливая чай. — Слышишь, как птицы поют?

Дуняша удивлённо глянула на окно, за которым было обычное серое петербургское небо.

— Не слышу, ваше сиятельство.

— А я слышу, — улыбнулась я. — Это я в Неаполе научилась. Там птицы круглый год поют, даже в дождь. Привыкаешь слушать.

Груня прыснула в кулак. Дуняша посмотрела на неё, потом на меня, и вдруг уголки её губ тоже дрогнули.

— Христос Воскрес, — сказала она тихо.

— Воистину Воскрес, — ответила я.

Мы пили чай, ели кулич, стукались яйцами. Дуняша выиграла три раза, Груня — два, я ни одного. Но это совсем не испортило мне настроения.

Ночью, когда Груня уснула, я тихо достала свёрток из-под подушки и при свете луны развернула плотную ткань.

Внутри оказался туго набитый бархатный кошелёк. Я вытряхнула его содержимое и тихо ахнула, когда на кровать упали записка, сложенная в несколько раз, пачка ассигнаций и маленькая иконка Божьей Матери в серебряном окладе.

Первым делом я сжала иконку в ладони и на миг закрыла глаза. Потом развернула записку. Почерк был незнаком, но память Мари опознала руку маменьки.

«Держись, дитя. Я была у императрицы. Дело движется, но медленно. Жди вестей».

Последними я пересчитала ассигнации. В пачке было несколько десятков рублей — сумма, которой хватило бы на дорогу до Москвы и обратно.

Деньги — это хорошо. Пусть я пока не знала, на что их можно потратить в условиях, когда тебя никуда не пускают, но интуиция тихо шептала: они пригодятся. И, может быть, даже быстрее, чем мне бы хотелось.