5

Пансион «У трёх апельсинов» оказался аккуратным, душным и чопорным.

Нас проводили в две смежные комнаты на втором этаже, выходившие окнами на городскую улицу, засаженную чахлыми цитрусовыми деревцами. А меньше чем через час с «Сокола» доставили Груню и наши скромные пожитки. Всклокоченная, но невредимая служанка ворвалась в комнату с неизменным «Княгинюшка!» и тут же бросилась мне в ноги, лопоча что-то о нехристях.

Я воровато оглянулась, не услышал ли кто, и тут же быстро шепнула ей:

— Тише ты! Забыла, как надобно ко мне обращаться? Говори «пани». Поняла?

Груня испуганно закивала, а я мысленно выдохнула: вряд ли местные слуги понимают по-русски, но лучше не рисковать.

После недолгих объятий она напустила на себя важный вид и сунула Станиславу, стоявшему у окна, смятый клочок бумаги.

— Капитан велел передать... пану в руки.

Мещерский развернул записку. Его глаза, пробежав по строчкам, сузились. Ничего не говоря, он поднес записку к свече и отбросил в камин вспыхнувший факел. Запах дыма наполнил воздух.

— Ну что, — спросила я тихо, когда Груня вышла распаковывать вещи, — какие наши планы?

— Пока остаемся здесь, — почти беззвучно ответил Станислав. — Корабль будет готов к отплытию послезавтра на рассвете. Но до того времени придётся играть в покорных, благодарных гостей и не вызывать подозрений.

Я кивнула, показывая, что намек поняла. Оттон не просто так выбрал именно этот пансион, наверняка тут полно его шпионов, и о каждом нашем шаге будет тут же доложено.

— Вы бы поспали, Марцелина, — добавил Станислав, устало сжав переносицу, — нам обоим отдых не помешает.

Спать? С удовольствием. Только я теперь при всем желании не усну!

После всего пережитого адреналин ещё гулял по жилам, заставляя сердце биться неровно. Мысли метались, как птицы в западне.

Желая успокоиться, я подошла к окну, отодвинула тяжёлую штофную портьеру.

Вечерние Афины тонули в золотистой дымке. Прямо напротив, через узкую улочку, высились необычное здание — приземистое, куполообразное, сложенное из тёплого песчаника. К его массивным дверям то и дело подкатывали повозки, из них выходили женщины, закутанные в тёмные покрывала, и скрывались внутри. У входа толпились торговки с корзинами, разносчики, мальчишки цыганского вида с вьючными осликами. Место явно кипело жизнью.

— Что это такое? — спросила, не оборачиваясь.

Думала, мне ответит Мещерский. Но он повторил мой вопрос на немецком. А затем прозвучал женский голос:

— Ах, это хаммам, господа.

Я обернулась. Оказалось, пока я глазела в окно, в комнату беззвучно вошла немолодая женщина с подносом, на котором стоял кувшин воды и две скромные фаянсовые чашки.

— Турецкая баня? — я тоже перешла на немецкий.

— Да, госпожа, — пояснила словоохотливая служанка, ставя поднос на стол. — Баня Ветров. Самая знаменитая в городе. Ещё османы построили. Наши дамы, — она многозначительно понизила голос, имея в виду баварок при дворе, — туда не ходят. Слишком уж… восточно. Но местные гречанки — постоянно. Говорят, кожа после него — как шёлк.

Хаммам.

В голове зачесалось от новой мысли, будто в самом этом слове была особая магия.

В прошлой жизни мне не довелось посетить настоящую турецкую баню. Но я слышала много восторженных отзывов от знакомых и видела фотографии. Может, этот хаммам — наше спасение? Возможность не просто отмыться от пота и грязи, учитывая, что после Мальты я только и делала, что обтиралась влажными тряпками, но и заставить шпионов расслабиться.

Я еле сдержалась, пока служанка не вышла. Когда дверь за ней закрылась и удаляющиеся шаги подсказали, что она не осталась подслушивать, я быстро приблизилась к Станиславу и выложила свои аргументы:

— А что если… Что если я схожу в этот хаммам завтра днём?

Он помрачнел:

— Его величество намекнул, что завтра днем нанесет нам визит.

— Вот именно, намекнул! — я подняла вверх указательный палец. — Но точное время не оговаривал. А мы только утром сошли с корабля, это же естественно, что дама хочет помыться.

Взгляд Мещерского из рассеянного стал внимательным, сам он подобрался:

— Что вы задумали?

Я решила быть откровенной.

— Во-первых, избежать ненужной встречи с его величеством. Мне не понравилось, как он на меня смотрел, да и вам, думаю, тоже. А во-вторых, если среди местных слуг и правда есть королевские шпионы, то они подтвердят, что фрау Крушинская отправилась в хаммам. Это убедит короля, что мы никуда не торопимся. Какая женщина, планируя бегство на рассвете, пойдёт париться в баню?

Мои слова слегка шокировали его. Но он быстро скрыл эмоции, видимо, уже начал привыкать, что в последнее время «его Мари» надоело прятаться за условностями и этикетом.

Он помолчал немного, обдумывая то, что услышал. Затем сухо сказал:

— Это опасно. Там толпа, чужие люди...

— Там толпа женщин, — парировала я. — К тому же я пойду не одна, а в сопровождении Груни и под охраной, которую, несомненно, приставил к нам заботливый Оттон. Сделаем вид, что это каприз избалованной пани, муж которой ни в чем не может ей отказать.

Мещерский снова задумался. Его взгляд скользил по моему лицу, будто взвешивая риски и выгоды. Я уже приготовилась его убеждать, как он вдруг согласился.

— Хорошо, — кивнул с видимой неохотой. — Но только днём. И ненадолго.

Я едва не бросилась ему на шею от радости. Вместо этого развернулась на каблуках и вихрем влетела в соседнюю комнату:

— Груня! Собери всё, что нужно для бани. Завтра мы идём в хаммам!

В глазах служанки вспыхнул священный ужас, она истово перекрестилась.

На следующий день сразу после завтрака я сообщила местной прислуге, что хочу посетить хаммам. Женщина поспешно ушла, а через несколько минут явилась сама хозяйка. Заметно нервничая, она попросила подождать, пока подадут экипаж, достойный «высоких гостей».

Мы с Мещерским обменялись понимающими взглядами — вот оно, началось. И поспешили убедить побледневшую от волнения баварку, что, конечно же, подождем. Благородной фрау Крушинской не пристало ездить в местных повозках.

Экипаж — просторная, с глухими стенками карета — был подан к крыльцу менее чем за полчаса. К нему приставили двоих слуг в скромной, но чистой ливрее и рослого, молчаливого кучера. У всех троих под одеждой просматривались палашы.

Но если я думала, что это вся охрана, то ошибалась.

Вместе с экипажем нас поджидала четверка всадников в мундирах греческой армии, а внутри сидела гречанка, которая тут же сообщила, что по приказу его величества будет моим переводчиком, ведь «фрау не понимает местного языка».

— Наш щедрый хозяин и правда боится, что мы сбежим, — пробормотал Станислав, помогая мне подняться в карету.

Груня с узлами втиснулась вслед за мной, и экипаж тронулся с места.

Дорога заняла не больше десяти минут. Стуча колесами, мы пересекли площадь Аэриду и остановились у широкого приземистого здания, которое я видела из окна. Рядом с ним уже суетились люди, было шумно от цветастой толпы и экипажей, а у арочного входа стояли две турчанки, с ног до головы закутанные в покрывала.

Вслед за нашей переводчицей мы подошли к дверям. Госпожа Цавахиду (так она представилась) достала блеснувшую на солнце монету и передала женщинам, что-то при этом сказав по-турецки. И тон, и вид у нее был такой, будто она отдавала приказ. Турчанки в ответ тут же склонились, и мы беспрепятственно вошли внутрь.

— Что вы им сказали? — полюбопытствовала я, озираясь.

— Что вы особая гостья его величества. Для них честь принимать вас у себя.

Госпожа Цавахиду даже бровью не повела, произнося это «особая гостья», но я почувствовала скрытый намек.

Бедная королева Амалия. Вчера Станислав обмолвился, что королевская чета вместе уже семь лет и у них до сих пор нет детей. Неудивительно, что Оттон начал приглядываться к чужим женам. Чисто по-женски мне было Амалию жаль, но я не собиралась жалеть и ее супруга. Тем более становиться его «утешением».