41

Я тут же решила воспользоваться моментом и быстро заговорила, боясь, что меня оборвут:

— Вы сами видите, ваше императорское величество, насколько «правдивы» эти слухи. Графиня Шило́вская может подтвердить, что в Неаполе я вела себя безупречно. Австрийский посланник Фикельмон и его очаровательная супруга, чей злой язычок известен в узких кругах, расскажут вам о покушении на меня и моём поведении на приёмах. Пан Крушинский, закрывший меня собой от пули, поведает, что закрывал не безумную Мессалину, а русскую княгиню, не потерявшую своего достоинства.

Я перевела дыхание, чувствуя, как от неудобной позы дрожат ноги и ноет спина. Всё же находиться в глубоком реверансе дольше одной минуты не так-то легко.

— Если этого мало, ваше величество, я покорюсь вашему решению и встречусь с мужем. Только прошу вас… прийти на мои похороны. Поверьте, в этом случае вам не придётся долго их ждать.

Я всё же не выдержала. Опустилась на пол. Колени не вынесли издевательства, отвыкли от приседаний перед царственными особами. Но меня сейчас не это беспокоило, а то, что я нарушила предписания Баркова и сорвалась.

Он ведь предупреждал: император не любит истерик. А я тут всё накипевшее вылила на него, как экзальтированная девица.

Чтобы хоть как-то спасти ситуацию, я замерла, свесив руки, и опустила голову так низко, как только могла. Пусть император думает, что я окончательно раздавлена. Может, это меня спасёт?

— Встаньте, княгиня, — его сухой тон заставил меня похолодеть. — Вас отвезут.

Отвезут? Куда?

Надеюсь, не в больницу Всех Скорбящих и не в потные ручки князя Барятинского.

Не сказав мне больше ни слова, император ушёл. Только когда смолкли его шаги, я сумела подняться. Всё тело била мелкая дрожь.

Казалось бы, ничего страшного не случилось. Но мысль, что от этого единственного человека, такого же смертного, как и я, зависит мой завтрашний день, вызывала панический ужас. Ни у кого не должно быть столько власти!

Через минуту вошёл Строганов, и мы тем же порядком отправились обратно. Сначала в особняк на Мойке, потом в чёрную карету, потом в крепость.

Всю дорогу до Петропавловки я просидела молча, разглядывая свои руки. Они всё ещё дрожали. В голове снова и снова прокручивала каждое своё слово, каждый взгляд императора. Анализировала. Пыталась представить, как выглядела со стороны. Что именно увидел Николай Павлович, глядя на меня.

Выводы были неутешительные: слишком много сказала. И слишком мало. Барков предупреждал: не жалуйся на мужа, не выноси сор из избы. А я вынесла.

Тяжко вздохнув, я закрыла глаза.

Надо было вести себя иначе. Действовать сдержанно, хладнокровно. Не выплёскивать эмоции, недостойные княгини. Но всё, уже поздно.

И ведь я читала мемуары современников этого века!

Некоторые знатные семьи оставались семьями лишь на бумаге — супруги жили в разных домах, встречались только на свадьбах детей или похоронах близких. И как-то жили. Главным было не личное счастье, а приличия. Внешний лоск превыше всего.

Но я так не смогу. Тем более, когда в моём сердце другой мужчина.

А Мишель...

Я чувствовала, что он не отпустил бы меня никогда. Слишком понравилось ему моё соперничество с баронессой, слишком удобно было иметь супругу, которая не требует внимания, но даёт право распоряжаться её приданым. Тело Мари даже после всех лишений оставалось прекрасным и желанным. И только законная жена могла подарить князю наследника.

В этом отношении российские законы строги: бастард, даже признанный, всё равно остаётся бастардом и получает усечённую фамилию отца, даже если император своим указом передаст ему титул и земли.

Значит — развод. Если нет, то лучше уйти в монастырь.

Как бы ни пугала меня перспектива окончить свои дни в сырой тёмной келье, отступать я не собиралась.

С такой мыслью я вернулась в свою комнату и опустилась на колени перед иконой, даже не ополоснув заплаканного лица.

Слова не шли. Я лишь судорожно пыталась вдохнуть, но мешал комок в горле.

Потом, сама не знаю откуда, они появились — тихие, сбивчивые, с долгими паузами, во время которых по щекам лились слёзы, а я тихо хлюпала носом.

Господи, помилуй. Господи, прости. Господи, дай сил.

За что просила прощения? О чём молила? Не знаю. Но эта потребность оказалась сильнее рассудка. Потому что в мире, где твои жизнь и смерть зависят от росчерка пера одного человека, должен быть кто-то выше этого человека. А выше царя может быть только Бог.

Коленни ныли, платок промок насквозь, но я не могла остановиться. Мне хотелось выкричать, выплакать свой ужас перед будущим, однако я лишь тихо давилась слезами, бормоча бесконечное «Господи, помилуй».

Утихла я не скоро.

Груня меня не трогала, но слёзы закончились, силы тоже.

Я поднялась с колен и велела подать чай. Потом умылась, сняла надоевшее платье и села за стол.

На меня навалилось оцепенение. Мысли текли вялые, однообразные, а я рассеянно смотрела в чашку, где танцевали чайки, но ничего не видела, кроме тумана в глазах.

В дверь постучали.

Увидев коменданта, я вздрогнула. Пальцы ослабли, чайная ложка выскользнула и с глухим стуком упала на стол.

— Ваша светлость, — Иван Никитич коротко поклонился, — велите собрать вещи. Дуняша отправится с вами, таково предписание.

Значит, всё. Решение принято.

Я вскинула подбородок, стараясь сохранить достоинство.

Что ж. Ссылка. Монастырь. Постриг. Не страшно, везде люди живут. Жаль, что со Станиславом так не свиделись...

— Груня, — сказала я, стараясь, чтобы голос не выдал мой страх, — собери мои вещи. Сверху рукоделие положи — коли дорога дальняя будет, найду чем руки занять.

Служанка моя тотчас вскочила и уже привычно взялась укладывать сундуки. Дуняша присоединилась к ней со странным выражением на лице.

Я, не обращая на них внимания, пригласила старого служку выпить со мной чаю — всё равно, пока сундуки не уложат, никуда отсюда не денусь.

— А вы, Иван Никитич, — спросила я, наливая чай, — часто ли выбираетесь на гулянья?

Он усмехнулся.

— Когда служба позволяет, ваша светлость. В прошлое воскресенье был на балаганах. Скоморохи потешали, народ плясал — душа радовалась.

Я слушала и думала: интересно, увижу ли я когда-нибудь скоморохов? Или мой удел отныне — только тихие кельи и ровный счёт дням?

Мне не хотелось думать о будущем, которое выбирала не я. Поэтому постаралась сосредоточиться на разговоре с комендантом. Он оказался неплохим собеседником. Будто понял, что мне сейчас нужно.

Мы пили чай, говорили о пасхальной неделе, народных гуляньях и красоте весенних лесов. Но чай закончился, и разговоры тоже. Иван Никитич поблагодарил меня за беседу и ушёл.

Я поднялась и кивнула Груне.

Не зная, что меня ждёт и куда повезут, я выбрала простое саржевое платье неброского мышиного цвета. Пока одевалась да собиралась, за окном уже и стемнело. Однако это не останавливало конвоиров: багаж вынесли, меня вывели и усадили в карету. Обычную, потёртую, без гербов и украшений.

Стоило экипажу тронуться, как на меня навалилась апатия. Постриг, так постриг. В ссылку, так в ссылку.

На удивление, меньше чем через час карета остановилась.

Я подняла голову, ожидая увидеть монастырские стены или унылое казённое здание. Но лакей в ливрее распахнул дверцу и поклонился:

— Ваша светлость! Прошу вас!