42

Я вышла, щурясь от яркого света и ничего не понимая.

Снова внутренний двор — но совершенно незнакомый. Вокруг кареты стояли слуги с фонарями в руках. А мне навстречу бросилась высокая полная женщина и радостно обняла:

— Машенька!

Пока меня тискали и крепко целовали в щёки, я судорожно пыталась вспомнить, кто это.

Женщина не юная, но, пожалуй, не старше матушки. Когда-то очень красивая. Да и сейчас хороша — свежая, румяная, с белой кожей и красивой проседью. Глаза тёмные, внимательные, но грустные. По глазам я её и узнала.

— Елизавета Петровна! Тётушка! — из глаз хлынули слёзы.

— Машенька, дитя моё бедное! — она обнимала меня до хруста костей. — Что они с тобой сделали!

Всхлипнув, я уткнулась в её плечо, пахнущее дорогими парфюмами.

— Тётушка, как вы здесь?

— Потом, потом всё расскажу, — она отстранилась, оглядела меня с головы до ног, покачала головой. — Худенькая, бледная. Ну ничего, у меня откормишься. А теперь — в дом. Ванна, ужин, постель. Никаких разговоров до утра.

Конечно, эту даму узнала не я, а Мари. И плакала на её плече тоже Мари, хотя мне и самой отчаянно хотелось рыдать от облегчения, что худшие опасения не сбылись.

Княгиня Обрезкова, в девичестве Березина, приходилась (теперь уже мне) родной тётушкой по отцу. Замуж её выдали, когда Мари была ещё крошкой, и поначалу брак всем казался весьма успешным.

За Елизаветой Березиной дали хорошее приданое, муж её обладал титулом и неплохо продвигался по службе. Но счастье было недолгим — рождённые дети умирали один за другим. Семь маленьких каменных ангелочков украсили фамильный участок на кладбище.

Тётушка грустнела, выезжала редко, старалась благотворить, но судьба не была к ней благосклонна: однажды супруг, торопясь с каким-то отчётом к государю, провалился под лёд, простудился и вскоре умер. «От горячки простудной».

За верную службу его вдова получила пенсию, вложила часть своего приданого по совету брата в небольшую мануфактуру и тихо жила в семейном доме, пользуясь уважением среди тех, кому оказывала помощь, и с кем сохраняла дружбу.

Поскольку в молодости она год или два служила фрейлиной при одной из великих княжон, при дворе княгиня бывала. Тесно общалась с семьями брата и сестры, одаривала племянников гостинцами, а теперь, кажется, была выбрана дуэньей для оступившейся княгини Барятинской.

Всё это промелькнуло в голове вперемешку с эмоциями Мари и моими.

Наконец, тётушка разжала объятия и приказала слугам вести меня в дом, в выделенную спальню.

— Все разговоры завтра, моя дорогая, — сказала она, расставаясь со мной на пороге. — Спешить нам некуда. Отдохни, ванна уже готова.

У меня не нашлось сил спорить. Я кивнула, чувствуя, как отступает напряжение, как тает ледяной комок под рёбрами. Горячая ванна, чистая постель, тишина без шагов охраны за дверью — неужели это возможно?

Всё ещё не веря, я переступила порог спальни и остановилась. Взгляд, вновь затуманенный накатившими слезами, скользнул по зажжённым свечам, по белоснежному белью на постели, по букетику ландышей на столе...

Подойдя к окну, я глянула вниз. Там был сад и кто-то ходил с фонарём между клумб. Может, садовник, а может — сторож. Но не часовой.

— Вода стынет, ваше сиятельство, — напомнила Груня.

Я обернулась, чтобы принять от неё капот. Наткнулась на Дуняшу, слишком внимательно изучающую обстановку, и поняла: нет, это ещё не свобода.

Мне сделали послабление, но это не значит, что я вольна жить как хочу.

Спала я крепко — впервые за долгое время без тревожных снов, без страха, что разбудит грубый стук в дверь. Проснулась от аромата кофе и лёгкого звона ложечки.

Сначала не поняла, где я. Потом вспомнила: я в доме тётушки, я свободна... И открыла глаза, боясь, что это сон.

Княгиня Обрезкова сидела за столиком чуть в стороне от кровати и с улыбкой смотрела на меня.

— Прости, племянница, что ворвалась, но сил уже не было ждать. За полдень давно, и поговорить нам надо!

— Прости, племянница, что ворвалась, но сил уже не было ждать. За полдень давно, и поговорить нам надо!

Я потёрла глаза, но тут как чертик из табакерки выскочила моя Груня и повела меня в уголок за ширму — умываться, менять сорочку на свежую, да и капот накинуть для приличия.

Дуняша тем временем заправляла кровать, но делала это медленно, слишком медленно, то и дело поглядывая на нас. Тётушка не выдержала.

— Ах, совсем забыла! — всплеснула она руками. — Сбегай-ка, милочка, на кухню, там у меня клубничное варенье в кладовой. Принеси, мы с племянницей чай пить будем.

Дуняша замялась, но спорить не посмела. Я с трудом удержала улыбку. В доме тётушки никогда не водилось клубничного варенья — от одного аромата ягоды Елизавета Петровна покрывалась пятнами.

Груню я отослала, велев ей сходить в баню и купить себе новую рубашку. Служанка радостно убежала. А я села за столик напротив княгини, сделала глоток кофе и блаженно прищурилась.

— Спасибо, что приютили, тётушка. Даже не представляете, как я вам благодарна.

— Ты очень повзрослела, Мари, — сказала Елизавета Петровна, рассматривая меня в безжалостном солнечном свете.

— Так сложились обстоятельства, — вздохнула я. — Расскажите, как я очутилась в вашем доме?

— Ты, наверное, не знаешь, — тётушка понизила голос почти до шёпота, — но мой супруг когда-то начинал карьеру вместе с Бенкендорфом. С той поры генерал не забывал нас. После смерти мужа помог выхлопотать пенсию. А вчера прислал нарочного с просьбой приютить тебя.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается горькое понимание. Бенкендорф. Конечно. Кто же ещё.

— По распоряжению его величества. С определёнными ограничениями.

Последние слова дались тётушке с трудом. У меня самой глоток кофе встал в горле колом. Я с трудом проглотила его и коснулась её руки.

— Не переживайте, Елизавета Петровна! — произнесла успокаивающим тоном. — Я всё понимаю и нарушать правила не собираюсь. Расскажите, как мы с вами будем жить?

Тётушка вздохнула, забросила в рот кусочек марципана, чтобы смягчить горечь своих речей, и всё объяснила.

В принципе условия оказались очень и очень мягкими.

Во-первых, мне дозволялось принимать гостей из числа родственников и членов августейшей фамилии.

Я спрятала улыбку. Кажется, император очень хорошо знал характер своей дочери. Мария Николаевна обязательно выяснит, что князь Барятинский вернулся в столицу, не успокоится, пока не найдёт подругу детских лет.

Во-вторых, выход на прогулку или в магазины — только в шляпе с вуалью и в сопровождении Дуняши или чиновника Третьего отделения.

Понятно, что по магазинам в компании мужчины я не пойду — стыдно будет. Так что придётся всюду таскать за собой соглядатая.

В-третьих, на приглашения, кроме приглашений от членов августейшей фамилии, отвечать отказом, извиняясь болезнью.

Это будет легко. Слухи о лихорадке, которая свалила княгиню Барятинскую в Неаполе, уже добрались до Петербурга, так что никого мои отказы не удивят. Да я и сама не имею желания ходить по гостям.

Зато мне остаются выезды в Мариинский дворец и визиты близких.

Это было довольно неплохо, учитывая, что мне снова придётся надеть маску Мари и обдумывать каждый свой шаг, каждое слово. Но внутри шевелилось глухое раздражение. Меня перевели из каменного мешка в золочёную клетку. И выпустят только тогда, когда решат, что я безопасна.

Дальше наш разговор перешёл к насущным делам. Тётушка призналась, что уже пересмотрела мой скудный гардероб и весьма недовольна: все вещи либо в ужасном состоянии после морского путешествия, либо вообще недостойны княгини.

— По-хорошему, — проворчала она, — надо бы затребовать содержание с твоего супруга. По брачному договору он должен выплачивать тебе определённые средства.

— А как это сделать? Написать Мишелю письмо? Тогда он сразу выяснит, где я.

— И то верно. К тому же твою переписку будут читать, — вздохнула тётушка. — Генерал прислал в мой дом парочку абсолютно тупых служак и велел поселить их здесь, чтобы они следили за соблюдением безопасности и всюду тебя сопровождали.

— Не важно, пусть читают, — отмахнулась я. — Ничего противозаконного или роняющего достоинство нашей семьи я писать не буду. Меня больше беспокоит, что Мишель может заявиться сюда.

— Но деньги на новый гардероб тебе непременно нужны! Пока ты замужем, просить у матушки или братьев — верх неприличия.

Тут я вынуждена была согласиться. В конце концов, Мишель получил от Березиных огромные деньги. А раз я не могу их вернуть и даже требовать возвращения (как мне уже сказал Барков), то пусть муженёк хотя бы новую одежду оплатит.

«И драгоценности к этой одежде!» — подсказала проснувшаяся меркантильность. В случае чего, их потом можно продать, а лишние средства ещё никому в этом мире не помешали.